Вернувшись, он сказал мне, что Бюрге заплакал.
Да, Фриц, вот она, война-то! Вот до чего доводит!..
Гарнизонный запас тоже был на исходе. Солдатские рационы уменьшили наполовину. Новый комендант, заменивший прежнего, умершего тифом, продолжал задавать пиры парламентерам: все окна освещались, музыка гремела; офицеры главного штаба пили пунш и разные дорогие вина. Все это, понимаешь, для отвода, чтобы обмануть неприятеля, уверить его, что мы ни в чем не терпим недостатка.
Парламентеров-то, надо тебе сказать, всегда с завязанными глазами провозили по улицам, а то, случись им по дороге увидать то, что в самом-то деле происходило, так никакими пуншами потом не обмануть бы. Понимаешь?
В половине марта, когда во всем Пфальцбурге не осталось ни одной лошади, ни собаки, ни кошки, вдруг стали опять слышаться дурные вести: поговаривали о проигранных генеральных сражениях, о капитуляции армии, о вступлении союзников в Париж.
Как ни принимали тайно парламентеров, а все же кое-что доходило до ушей прислуги. Потом от нее-то новости и облетали мигом весь город.
А между тем подходила весна. Снег в лощинах начинал уже таять. Ожившие и проснувшиеся мошки роились в солнечных пятнах.
Живо помню я, какое сильное впечатление произвела на меня в конце марта первая ласточка. Я поднял глаза. Быстро рассекая воздух, пронеслась она мимо меня и исчезла высоко в небе.
Не знаю почему, в эту минуту вспомнился мне Давид... и я горько заплакал.
Сарра с Ципорой уже вернулись от раввина: наступал праздник Пасхи.