Через один покой мы остановились с ним у какой-то маленькой двери, а потом вошли в очень высокий кабинет с большими окнами, выходящими в сад.
Тут-то и был сам маршал.
Он стоял к нам спиной у догоравшего камина и диктовал приказы двум своим адъютантам.
Вот все, что я мог заметить, находясь вне себя от страха и смущения...
Когда мы вошли, маршал живо к нам повернулся. Лицо у него было приветливое, доброе, вроде лиц лотарингских крестьян: он был высокого роста, широко сложен и уже сед. На вид казалось ему лет под пятьдесят... человек, что называется, еще в соку был...
- Маршал, вот приискал... готово, - сказал ему Циммер, указывая на меня. - Один из моих старых школьных товарищей, Самуил-Моисей... Здешний старожил... как свои пять пальцев знает все деревни Эльзаса и Лотарингии...
Маршал стоял шагах в четырех от меня. Я не знал, что мне делать, что говорить, и в смущении только мял руками свою шляпу.
Окинув меня быстрым взглядом, маршал взял бумагу, которую ему подал один из писавших офицеров, прочел ее, подписал, а потом снова повернулся к нам.
- Ну, мой милый, - сказал он, - что у вас там говорят о последней войне? Что думают в ваших деревнях? А?..
Слова "мой милый" и тон маршала несколько меня ободрили, и я отвечал ему, что в наших местах народ сильно страдает от тифа, что много умирает, но что мы не теряем доверия ни к императору, ни к армии... Он перебил меня сурово: