Казаки в одно мгновение ока вскочили на лошадей, гикнули и окружили наших. Сначала началась ружейная перестрелка, а потом рукопашная схватка. Ежеминутно что-то тяжелое падало на снег. Испуганные лошади, вырываясь из-под убитых седоков, фыркая и брыкаясь, вихрем уносились в поле.
И все это освещалось огнем ружейных и пистолетных выстрелов.
Старик Гейц спрятался на чердак; дочери его, высунувшись из окошка, кричали как полоумные; испуганный народ сходился со всех сторон, а я, ничего не помня, ничего не видя перед собой, озлобленный, раздраженный, продолжал бежать к моим бочкам...
Я был уже в шагах пятидесяти от них, не дальше, как вдруг один из казаков, отделясь от товарищей, во всю прыть пустился на меня с пикой наперевес.
Я успел нагнуться: холодное острие только проскользнуло у меня по спине.
Что со мной было в эту минуту, Фриц, того и передать тебе невозможно никак.
Я испытал тот страшный трепет, о котором пророк говорит:
"И содрогнулся я в душе моей, и власы мои встали дыбом".
Придя в себя, я дополз по снегу до первой повозки и спрятался под нею...
Здесь, вне всякой опасности, я видел, как наши храбрецы справлялись с негодяями...