Катерина замѣчала все это и глубоко огорчалась:
-- Миртиль, говорила она, -- никуда не годится... Она ничего не дѣлаетъ; что бы я ей ни говорила, какъ бы ее ни усовѣщевала, ни бранила -- она мнѣ все наперекоръ! Еще не далѣе какъ вчера, собирая яблоки, она перекусала самыя лучшія, для того будто, чтобъ узнать, спѣлыя ли они. Все ея умѣніе -- съѣсть, что ни найдетъ!
Самъ Бремеръ немогъ не признать въ Чермушкѣ нѣкотораго языческаго элемента и слыша, какъ раздавался съ утра до поздней ночи голосъ жены его, кричавшей:
-- Миртиль! Миртиль! да гдѣ же ты, разбойница? Опять въ лѣсу рветъ ягоды! онъ въ душѣ смѣялся и думалъ:
-- Бѣдная Катерина! ты теперь похожа на курицу, высидѣвшую утенка: онъ на водѣ, а ты летаешь вокругъ, зовешь его и все понапрасну!
Всякій день послѣ жатвы Фрицъ и Миртиль проводили цѣлые дни въ полѣ, далеко отъ фермы, пася скотину; тамъ они разводили костеръ, пекли картофель, пѣли пѣсни и только поздно вечеромъ возвращались домой подъ звуки свирѣли.
Дни эти были самыми счастливыми днями для Миртили.
Сидя у огня, склонивъ свою чудную черную головку на руку, цѣлыми часами она неподвижно глядѣла въ глубокую даль. Стаи мимолетѣвшихъ дикихъ утокъ, темное осеннее небо, виднѣющееся между вершинами горъ, казалось наводили на нее какую-то безпредѣльную грусть. Она слѣдила за утками далеко, далеко въ непроницаемую даль, вдругъ поднималась и какъ бы желая за ними двинуться, простирала руки и восклицала:
-- Надо бѣжать! Уйду! Непремѣнно уйду!
Потомъ, уткнувъ голову въ колѣни, она горько плакала. Фрицъ, глядя на нее, тоже плакалъ.