Сверчокъ замолкъ; ни одно насѣкомое не жужжало, ни одинъ листокъ не шевелился, ни одна птица не щебетала.
Коровы и быки съ открытыми глазами лежали подъ большимъ деревомъ и изрѣдка мычали, точно жалуясь на зной.
Фрицъ хотѣлъ было плести себѣ кнутъ; но потомъ, надвинувъ шляпу на глаза, въ изнеможеніи развалился на травѣ; Фридландъ лежалъ подлѣ него, зѣвая во весь ротъ. Одна Миртиль не чувствовала вліянія этого зноя: у огня, на самомъ солнцѣ, обнявъ колѣни руками, она сидѣла совершенно неподвижно, только ея большіе черные глаза блуждали по деревьямъ темнаго лѣса.
Время шло медленно.
Вдалекѣ, въ деревнѣ, на башнѣ пробило двѣнадцать часовъ, затѣмъ часъ, два часа, а маленькая цыганка была по-прежнему неподвижна.
Эти лѣса, эти безплодныя скалы, обрамленныя вершинами сосенъ, казалось, содержали въ себѣ для нея какой-то тайный, глубокій смыслъ.
-- Да, говорила она сама себѣ, -- я все это видѣла... давно... давно...
Она посмотрѣла на Фрица, который крѣпко спалъ, тихонько приподнялась и вдругъ пустилась бѣжать. Ея ножки едва касались земли; она бѣжала безъ оглядки по направленію къ носорогу. Фридландъ было поднялъ лѣниво голову, дѣлая видъ, что хочетъ за нею слѣдовать и снова завалился, изнеможенный усталостью.
Скоро Миртиль скрылась въ кустарникахъ. Однимъ прыжкомъ она была уже на другой сторонѣ оврага, спугнула притаившуюся въ травѣ лягушку и мигомъ очутилась на хребтѣ Пустой Скалы, откуда виднѣется Эльзасъ и синеватыя вершины Вогезовъ.
Тутъ только впервые она оглянулась, не слѣдятъ ли за нею.