Мне даже не вспоминались Катрин, дядюшка Гульден и Пфальцбург. Я думал о родине, которая, казалось, призывала: "Ко мне, дети мои! Я гибну!"
Я не могу понять, почему нас сто раз не изрубили на этой дороге, переполненной отрядами англичан и пруссаков. Может быть, нас принимали за немцев, может быть, неприятель спешил вслед за Наполеоном, так как его все хотели увидеть.
По шоссе с грохотом, воплями, плачем двигалась в беспорядке кавалерия, инфантерия, артиллерия, санитарные повозки, обоз. Даже во время отступления после Лейпцигской битвы я не видел такого ужасного зрелища.
Луна поднялась над лесом и освещала все эти шапки, шляпы, каски, сабли, штыки, опрокинутые зарядные ящики и пушки. С минуты на минуту сумятица увеличивалась. Жалобные крики раздавались во всех рядах и, как вздох, доносились издалека. Но самыми ужасными были вопли женщин, тех несчастных женщин, которые следовали за армией. Когда их спихивали с шоссе вместе с их тележками, они испускали крики, которые выделялись среди общего шума, но никто не оборачивался и не протягивал им руки.
- Всякий сам за себя! Я давлю тебя, тем хуже! Я сильнее тебя - ты кричишь... а мне все равно! Берегись... я верхом... я раздавлю тебя! Надо спасаться! Все делают так! Пропустите императора! Пропустите маршала! Сильный давит слабого... Сила правит миром! Вперед! Вперед! Пусть пушки давят всех - их надо спасти во что бы то ни стало! Пушки застряли - отпрягите лошадей, которые везут солдат, и припрягите их. Если мы не самые сильные, то придет черед - раздавят и нас. Мы станем кричать, над нашим криком станут потешаться. Спасайся, кто может! Да здравствует император!.. Но ведь император умер!
Все думали, что император погиб вместе со своей гвардией. Это было вполне естественно.
Прусская кавалерия промчалась около с саблями наголо и криками "ура!" Она словно провожала нас. Кавалеристы рубили тех, кто удалялся с дороги. Но они не нападали на всю движущуюся колонну. Справа и слева послышалось несколько выстрелов. Сзади, вдалеке, виднелось громадное зарево - горела ферма Капу.
Мы прибавили шагу. Усталость, голод и отчаяние терзали нас. Хотелось умереть. Бюш на ходу сказал мне:
- Жозеф, будем поддерживать друг друга! Я никогда тебя не покину.
Я ему ответил: