Господинъ Гульденъ задумался на минуту, а потомъ улыбнулся и проговорилъ:
-- Прекрасно, я ужъ понимаю въ чемъ дѣло, завтра именины твоей невѣсты! Вотъ почему ты работалъ день и ночь! На, возьми свои деньги, я не хочу ихъ брать.
Я былъ смущенъ и сказалъ:
-- Я вамъ очень благодаренъ, господинъ Гульденъ, но эти часы для Катерины, и я доволенъ, что заработалъ ихъ. Мнѣ будетъ очень непріятно, е'сли вы не возьмете денегъ, тогда уже лучше я не возьму часовъ.
Гульденъ ничего не сказалъ больше и взялъ тридцать пять франковъ; затѣмъ онъ открылъ ящикъ своего стола, выбралъ красивую стальную цѣпочку съ двумя серебряными позолоченными ключиками, прицѣпилъ ее къ часамъ и положилъ все вмѣстѣ въ коробочку съ розовой ленточкой. Наконецъ онъ мнѣ отдалъ коробку и сказалъ:
-- Это прекрасный подарокъ, Жозефъ; Катерина должна считать себя счастливой, имѣя такого жениха, какъ ты. Она хорошая дѣвушка. Теперь мы можемъ поужинать, накрой столъ, я сниму съ огня похлебку.
Когда это было сдѣлано, господинъ Гульденъ вынулъ изъ шкафа бутылку вина, которое онъ сохранялъ для особо торжественныхъ случаевъ. И мы поужинали, какъ товарищи. Весь вечеръ отецъ Мельхіоръ разсказывалъ о хорошихъ временахъ своей молодости. Онъ говорилъ, что у него также была невѣста, но въ 92 году по случаю вторженія пруссаковъ было созвано поголовное ополченіе, ему пришлось идти, а когда онъ вернулся на родину, невѣста его была уже замужемъ. Я слушалъ его, мечтая о Катеринѣ, и мы улеглись въ постель только въ десять часовъ какъ разъ, когда проходилъ патруль, смѣнявшій часовыхъ черезъ каждыя двадцать минутъ по случаю сильнаго мороза.
III.
На слѣдующій день, 18 декабря, я проснулся около шести часовъ утра. Холодъ стоялъ ужасный, мое маленькое окно было покрыто инеемъ какъ занавѣскою.
Наканунѣ вечеромъ я уже развѣсилъ на спинкѣ стула мой голубой кафтанъ, панталоны, жилетъ изъ козьей шерсти, бѣлую рубашку и прекрасный черный шелковый галстухъ. Все было готово, чулки и ярко вычищенные башмаки лежали возлѣ постели, мнѣ оставалось только одѣться, но холодъ въ комнатѣ, видъ заиндевѣвшихъ стеколъ и торжественная тишина на улицѣ, заставляли меня вздрагивать при одной мысли объ одѣваніи. Если бы не именины Катерины, я остался бы въ постели до обѣда, но когда я вспомнилъ объ именинахъ, я быстро вскочилъ и подбѣжалъ къ большой кафельной печкѣ, гдѣ съ вечера обыкновенно сохранялись подъ золою двѣ-три головешки. Я сгребъ ихъ, раздулъ и подложилъ два большихъ полѣна, а потомъ снова улегся въ постель.