Старикъ, помолчавъ немного, продолжалъ:
-- Ты былъ раненъ?
-- Да, старина; подъ Люциномъ.
-- Четыре мѣсяца госпиталя, -- проговорилъ онъ, поджимая губы.-- Этакій счастливецъ! Я прибылъ изъ Испаніи и думалъ, что найду нѣмцевъ такими, какими они были въ 1807 году. Это были овцы, настоящія овцы! Какъ же!.. Си тѣхъ поръ они сдѣлались хуже гверильясовъ {Гверильясы -- испанскіе ополченцы, возставшіе въ 1812 году противъ Наполеона и освободившіе свою родину отъ французскаго ига.}. Все измѣняется къ худшему!
Онъ говорилъ тихо, не обращая на меня никакого вниманія, и, какъ настоящій сапожникъ, вытягивалъ дратву, поджимая губы. Отъ поры до времени онъ примѣрялъ башмакъ, чтобъ посмотрѣть, не жметъ ли; наконецъ, онъ положилъ шило въ мѣшокъ, надѣлъ башмакъ на ногу и растянулся на землѣ, положивъ голову на охапку соломы.
Я былъ до того утомленъ, что не могъ заснуть; черезъ часъ, однако, я погрузился въ глубокій сонъ.
На слѣдующее утро я пустился въ путь съ Пуатевеномъ и тремя другими солдатами дивизіи Сугама. Сначала мы шли по дорогѣ вдоль Эльбы. Погода была сырая, вѣтеръ, дувшій надъ рѣкою, поднималъ брызги, долетавшія на дорогу.
Мы шли уже больше часу, когда вдругъ унтеръ-офицеръ проговорилъ:
-- Вниманіе!
Онъ остановился, поднявъ носъ по вѣтру, какъ охотничья собака, почуявшая какую-нибудь дичь. Мы стали прислушиваться, но за шумомъ вѣтра въ деревьяхъ и набѣгавшихъ на берегъ волнъ ничего не могли разслышать. Однако у Пуатевена былъ болѣе тонкій слухъ, чѣмъ у насъ.