Она, подошла къ столу. Тетушка Гредель тоже встала, чтобы посмотрѣть въ чемъ дѣло. Катерина развязала шнурокъ и открыла коробку. Я стоялъ позади нея и сердце мое усиленно билось; въ эту минуту я боялся, что часы не достаточно хороши. Но Катерина при видѣ ихъ сложила руки, вздохнула и прошептала:
-- Боже мой! Какъ это красиво!.. Это часы.
-- Да,-- сказала тетушка Гредель,-- они очень красивы, я никогда еще не видала такихъ прекрасныхъ часовъ... Можно бы подумать, что они серебряные.
-- Да вѣдь это серебро,-- проговорила Катерина, поворачиваясь ко мнѣ и вопросительно взглянувъ на меня.
-- Неужели, тетушка Гредель, вы думаете, что я могъ бы подарить мѣдные посеребренные часы той, которую я люблю больше жизни?
Когда тетушка Гредель хорошенько разсмотрѣла часы, она сказала:
-- Дай я тебя тоже поцѣлую, Жозефъ. Я вижу, что тебѣ пришлось не мало поработать и копить, чтобы заработать эти часы; это очень пріятно, что ты хорошій работникъ и что ты дѣлаешь намъ честь.
Я обнялъ и поцѣловалъ ее на радостяхъ, а потомъ уже до самого обѣда просидѣлъ рядомъ съ Катериной, не выпуская ея руки изъ своей. Мы были счастливы.
Тетушка Гредель суетилась у очага, приготовляя разныя вкусныя вещи, но мы не обращали на нее никакого вниманія. Только когда тетушка, надѣвъ красный казакинъ и черные деревянные башмаки, крикнула намъ съ довольнымъ видомъ: "Дѣти, идите обѣдать!", мы увидѣли красивую скатерть, большую суповую миску, кружку съ виномъ и круглый, золотистый "пфанкухенъ" (яичницу) на большой тарелкѣ посреди стола.
Мы усѣлись и съ аппетитомъ принялись за обѣдъ. На дворѣ было тихо, на очагѣ трещалъ огонь. Въ большой кухнѣ было очень хорошо, и сѣрая кошка, довольно дикая, смотрѣла на насъ сквозь перила лѣстницы въ глубинѣ кухни, не рѣшаясь спуститься.