Послѣ обѣда Катерина пропѣла: "der liebe Gott". У нея былъ пріятный голосъ, который, казалось, поднимался къ небу. Я тихо подпѣвалъ ей. Тетушка Гредель, даже въ праздники не умѣвшая сидѣть сложа руки, принялась прясть; гудѣніе прялки нарушало тишину, и мы всѣ были какъ то растроганы. Кончивъ одну пѣсню. мы начинали другую. Такъ мы провели время часовъ до четырехъ; наступалъ вечеръ, сумерки сгущались. Печальные, подавленные мыслью о скорой разлукѣ, усѣлись мы возлѣ очага, на которомъ пылало красное пламя. Катерина сжимала мою руку, я отдалъ бы жизнь чтобы только остаться съ нею. Я сидѣлъ, опустивъ голову. Прошло съ полчаса, наконецъ, тетушка Гредель воскликнула:
-- Слушай, Жозефъ!.. тебѣ пора идти. Луна взойдетъ только въ полночь, скоро на дворѣ будетъ темно, какъ въ погребѣ. Долго ли до бѣды въ такой ужасный морозъ...
Эти слова очень огорчили меня, и я почувствовалъ, что Катерина удерживаетъ меня за руку. Но тетушка Гредель была благоразумнѣе насъ.
-- Довольно, -- сказала она, вставая и снимая со стѣны плащъ, -- ты можешь снова прійти въ воскресенье.
Пришлось надѣть толстые башмаки, плащъ и рукавицы господина Гульдена. Я провозился бы надъ одѣваніемъ сто лѣтъ, но, къ несчастію, тетушка взялась мнѣ помогать.
Я открылъ дверь и пахнувшій изъ за нея холодъ показалъ мнѣ, что слѣдуетъ торопиться.
-- Торопись поскорѣе -- напутствовала меня тетушка.
-- Покойной ночи, Жозефъ, покойной ночи!-- крикнула Катерина,-- не забудь прійти въ воскресенье!
Я обернулся и махнулъ имъ рукой, а потомъ пустился бѣжать, не поднимая головы, потому что глаза мои, несмотря на полузакрывавшій ихъ теплый воротникъ, слезились отъ холода.
Минутъ двадцать уже я шелъ, дыша съ трудомъ, какъ вдругъ услышалъ вдали пьяный, хриплый голосъ, кричавшій: