Весь батальонъ, въ которомъ оставалось не болѣе двухсотъ человѣкъ, двинулся впередъ. Около сотни другихъ солдатъ, видѣвшихъ, что мы куда-то идемъ мѣрнымъ шагомъ, послѣдовали за нами, не зная даже, куда мы направляемся. Австрійцы показались уже въ началѣ улицы. Ниже, до самаго Ольстера, тянулись сады, отдѣленные другъ отъ друга изгородями. Я узналъ дорогу, по которой мы съ Циммеромъ шли въ іюлѣ, когда весь бульваръ представлялъ собой сплошной цвѣтникъ. Въ насъ стрѣляли изъ ружей, но мы не отвѣчали. Я вошелъ въ рѣку первымъ; за мной слѣдовалъ капитанъ Видаль, а дальше остальные, по два въ рядъ. Вода доходила намъ до плечъ; уровень ея поднялся, благодаря осеннимъ дождямъ. Тѣмъ не менѣе, никто изъ насъ не утонулъ, и мы счастливо перебрались черезъ рѣку. Почти у всѣхъ оказались налицо ружья и мы пошли прямикомъ черезъ поля. Немного дальше мы набрели на небольшой деревянный мостъ, ведущій въ Шлейссигъ, а оттуда повернули въ сторону Линденау.
Мы всѣ молчали и отъ поры до времени смотрѣли вдаль, на другую сторону Эльстера, гдѣ сраженіе продолжалось на лейпцигскихъ улицахъ. Долго еще до насъ доносились бѣшеные крики и глухіе раскаты канонады. Лишь около двухъ часовъ, когда мы увидали безконечный рядъ войскъ, пушекъ и обозовъ, тянувшихся по эрфуртской дорогѣ, эти звуки стали сливаться съ грохотомъ повозокъ.
XX.
До сихъ поръ я разсказывалъ о великихъ событіяхъ войны, о сраженіяхъ, которыя, несмотря на наши ошибки и неудачи, покрыли Францію славой. Кто одинъ воевалъ противъ всѣхъ народовъ Европы, одинъ противъ двухъ, а иногда даже противъ троихъ заразъ, и кто, наконецъ, былъ побѣжденъ не геніемъ и не мужествомъ противника, а численностью его и предательствомъ, тому нечего стыдиться своего пораженія и враги его напрасно гордятся своей побѣдой. Не численность составляетъ мощь народа или арміи, а достоинство. Такъ полагаю я въ простотѣ душевной и думаю, что всѣ разумные люди, всѣ люди, обладающіе сердцемъ, къ какой бы націи они не принадлежали, думаютъ такъ же, какъ и я.
Однако, теперь мнѣ слѣдуетъ разсказать о бѣдствіяхъ, перенесенныхъ при отступленіи, но это именно мнѣ кажется наиболѣе труднымъ.
Говорятъ, что увѣренность даетъ силу, и это вѣрно, особенно по отношенію къ французамъ. Пока они идутъ впередъ, пока надѣются на побѣду, они дѣйствуютъ дружно, какъ пальцы руки, воля вождей является закономъ для всѣхъ. Они чувствуютъ, что нельзя достигнуть успѣха иначе, какъ цри помощи дисциплины. Но какъ только они бываютъ вынуждены отступать, они начинаютъ вѣрить лишь самимъ себѣ, и тогда повиновеніе исчезаетъ. Тогда эти гордые люди, которые весело шли навстрѣчу непріятелю, расходятся въ разныя стороны, одинъ направо, другой -- налѣво, по одиночкѣ или группами. Тѣ, что дрожали раньше при ихъ приближеніи, теперь становятся смѣлѣе; сначала они подходятъ со страхомъ, затѣмъ, видя, что опасность не угрожаетъ имъ, они дѣлаются дерзкими, нападаютъ на отставшихъ по трое и четверо на одного, какъ зимою вороны нападаютъ на несчастную, обезсиленную лошадь, къ которой они не рѣшались приблизиться даже на разстояніе полумили, пока она еще была въ состояніи ходить.
Я видѣлъ это... я видѣлъ казаковъ, въ старыхъ лохмотьяхъ, въ ободранныхъ мѣховыхъ тапкахъ, оборванцевъ, безъ сѣдла, съ веревкой вмѣсто стремени, сидѣвшихъ на старыхъ худыхъ клячахъ, со старыми ржавыми пистолетами въ качествѣ огнестрѣльнаго оружія, съ шестами, оканчивающимися гвоздемъ вмѣсто пики,-- я видѣлъ, какъ эти оборванцы останазывали десять, пятнадцать или двадцать солдатъ и уводили ихъ какъ барановъ.
А крестьяне, которые за нѣсколько мѣсяцевъ передъ тѣмъ дрожали какъ зайцы, когда на нихъ только косо смотрѣли... такъ вотъ я самъ видѣлъ, что эти крестьяне чрезвычайно грубо обращались со старыми солдатами, съ кирасирами, канонирами, съ испанскими драгунами -- съ людьми, способными свалить ихъ съ ногъ однимъ ударомъ кулака. Я слышалъ, какъ крестьяне утверждали, что у нихъ нѣтъ хлѣба для продажи, между тѣмъ какъ по всей округѣ пахло свѣжеиспеченнымъ хлѣбомъ, что у нихъ нѣтъ -ни пива, ни вина, ничего, въ то время, какъ кругомъ слышался звонъ посуды. И никто не осмѣливался уличить ихъ, никто не рѣшался осадить этихъ негодяевъ, смѣявшихся, глядя на наше отступленіе, потому что мы оказались въ меньшинствѣ, потому что каждый шелъ самъ по себѣ, не признавая начальства и дисциплины.
Голодъ, нужда, усталость, болѣзни -- все это угнетало насъ одновременно. Небо постоянно было сѣрое, дождь лилъ не переставая, дулъ леденящій осенній вѣтеръ. Какъ могли сопротивляться всѣмъ этимъ бѣдствіямъ несчастные, нерѣдко еще безусые рекруты, до того худые, что чуть не просвѣчивали насквозь? Они погибали тысячами. Ужасная болѣзнь, которую называютъ тифомъ, преслѣдовала насъ по пятамъ. Одни говорятъ, что это видъ заразы, распространяемой мертвыми, которыхъ хоронятъ недостаточно глубоко. Другіе говорятъ, что эта болѣзнь проистекаетъ отъ чрезмѣрныхъ страданій, превосходящихъ человѣческія силы. Я не знаю, что вѣрнѣе, но деревни Эльзаса и Лотарингіи, куда мы занесли тифъ, никогда не забудутъ его. Изъ ста больныхъ выздоравливало не больше 10--12 человѣкъ.
Однако, надо все-таки продолжать эту печальную повѣсть. Итакъ, вечеромъ 19-го числа мы стали бивуакомъ въ Людинѣ, гдѣ полки по мѣрѣ возможности приводились въ порядокъ. На другой день рано утромъ, по дорогѣ въ Вейсенфельсъ пришлось стрѣлять по вестфальцамъ, преслѣдовавшимъ насъ до деревни Эглейштатъ. Двадцать второго мы стояли бивуакомъ на эрфуртской площади; здѣсь намъ роздали новые башмаки и одежду. Къ нашему батальону присоединилось пять или шесть ротъ, пришедшихъ въ полный безпорядокъ. Это были почти все рекруты, истощенные до послѣдней крайности. Наше новое платье и обувь висѣли на насъ какъ на вѣшалкахъ. Но это не мѣшало намъ ощущать теплоту отъ нихъ. Мы ожили.