22-го надо было отправляться дальше, и въ слѣдующіе дни мы прошли черезъ Готу, Тейтлебенъ, Эйзенахъ и Зальмюнстеръ. Казаки на своихъ клячахъ слѣдили за нами; нѣсколько гусаръ прогоняли ихъ, они убѣгали какъ воры, но сейчасъ же возвращались.
Многіе изъ нашихъ товарищей имѣли дурную привычку мародерствовать по вечерамъ, когда мы стояли на бивуакѣ. Имъ часто удавалось добыть что нибудь, но на слѣдующій день во время переклички всегда кого нибудь недоставало, и часовые получили приказъ стрѣлять въ тѣхъ, кто будетъ отлучаться.
Я со времени ухода изъ Лейпцига страдалъ лихорадкой. Болѣзнь все усиливалась и день и ночь меня мучилъ ознобъ. Я такъ ослабѣлъ, что по утрамъ едва могъ подняться. Зебеде съ грустью посматривалъ на меня и иногда говорилъ:
-- Бодрись, Жозефъ, бодрись! Мы все-таки вернемся на родину.
Эти слова оживляли меня; я чувствовалъ, что лицо у меня начинаетъ пылать.
-- Да, да, мы вернемся на родину,-- говорилъ я,-- мнѣ надо еще разъ увидѣть ее.
И я плакалъ. Зебеде несъ мой ранецъ, когда я слишкомъ уставалъ, онъ говорилъ мнѣ:
-- Опирайся на мою руку... Мы съ каждымъ днемъ подходимъ все ближе, Жозефъ. Много ли осталось? какихъ нибудь пятнадцать переходовъ.
Онъ ободрялъ меня. Но у меня уже не было силы нести ружье. Оно мнѣ казалось тяжелымъ какъ свинецъ. Я не могъ больше ѣсть; колѣни мои дрожали; тѣмъ не менѣе я еще не отчаявался и говорилъ самому себѣ: "это ничего... лихорадка исчезнетъ, какъ только я увижу пфальсбургскую колокольню. Я поправлюсь, Катерина будетъ ухаживать за мной... все пойдетъ отлично, я женюсь на ней!"
Я видѣлъ, что многіе другіе, такіе же больные, какъ я, погибали въ пути, но мнѣ казалось, что у меня больше силъ, чѣмъ у нихъ.