У входа въ городъ, на мосту и подъ Нѣмецкими во ротами царила еще большая тишина, чѣмъ утромъ, и ночь придавала ей какой то особый, зловѣщій характеръ. Сквозь большія, бѣлыя облака, сгустившіяся надъ городомъ, кое гдѣ сверкали звѣзды. Я не встрѣтилъ на улицѣ ни единой души. Когда я вошелъ въ нашъ дворъ, мнѣ показалось, что здѣсь теплѣе, а между тѣмъ вода въ канавкѣ, тянувшейся вдоль всей стѣны, тоже замерзла. Я остановился на минуту, чтобы перевести духъ, а потомъ сталъ въ темнотѣ подниматься по лѣстницѣ, держась за перила.
Когда я открылъ дверь своей комнаты, меня обдало тепломъ отъ печи и я очень обрадовался ему. Господинъ Гульденъ сидѣлъ въ креслѣ передъ огнемъ; его шапочка изъ чернаго бархата была сдвинута на затылокъ, руки были сложены на колѣняхъ.
-- Это ты, Жозефъ?-- спросилъ онъ, не оборачиваясь.
-- Да, господинъ Гульденъ,-- отвѣтилъ я.-- Хорошо здѣсь. А на дворѣ-то какой морозъ! Никогда еще не было такой холодной зимы.
-- Да,-- проговорилъ онъ серьезно,-- эта зима долго будетъ памятна всѣмъ.
Я пошелъ къ нему въ комнату, чтобы положить на мѣсто рукавицы, башмаки и плащъ. Мнѣ хотѣлось разсказать ему о моей встрѣчѣ съ Пинаклемъ, но онъ предупредилъ меня и спросилъ:
-- Хорошо ли ты провелъ время, Жозефъ?
-- О да! Тетушка Гредель и Катерина просили вамъ кланяться.
-- Что же, это хорошо, это отлично,-- замѣтилъ онъ.-- Молодымъ людямъ надо развлекаться и веселиться. Какъ доживешь до старости, да перемучаешься, да насмотришься на себялюбіе, несправедливости и несчастья, тогда ничто не радуетъ веселье на умъ нейдетъ.
Онъ говорилъ это про себя, уставившись глазами въ огонь. Я никогда еще не видалъ его въ такомъ грустномъ настроеніи и спросилъ: