-- Не больны ли вы, господинъ Гульденъ?
Но онъ, не отвѣчая мнѣ, пробормоталъ:
-- Да, вотъ они, великіе военные народы... вотъ она, слава!..
Онъ покачалъ головой, нахмурилъ брови и задумался.
Я недоумѣвалъ, что все это значитъ, но вдругъ онъ выпрямился и, обращаясь ко мнѣ, проговорилъ:
-- Въ эту минуту, Жозефъ, во Франціи четыреста тысячъ семей плачутъ: наша великая армія погибла въ снѣгахъ Россіи. Всѣ эти молодые и сильные люди, которые въ теченіе двухъ мѣсяцевъ проходили передъ нашими окнами, похоронены подъ снѣгомъ. Извѣстіе объ этомъ пришло сегодня послѣ обѣда. Какъ подумаешь объ этомъ, просто страшно дѣлается.
Я молчалъ, мнѣ было ясно одно, что скоро, какъ и послѣ всѣхъ другихъ походовъ, будетъ снова наборъ и что на этотъ разъ, пожалуй, возьмутъ и хромыхъ. Мысль объ этомъ заставила меня поблѣднѣть, а когда я вспомнилъ предсказаніе Пинакля, волосы мои встали дыбомъ.
-- Иди, Жозефъ, ложись,-- сказалъ отецъ Мельхіоръ, -- мнѣ не хочется спать, я останусь здѣсь... Все это разстраиваетъ меня. Ты ничего не замѣтилъ въ городѣ особеннаго?
-- Нѣтъ, господинъ Гульденъ.
Я пошелъ въ свою комнату и легъ въ постель. Но я долго не могъ заснуть, думая о Катеринѣ, о наборѣ, обо всѣхъ этихъ людяхъ, похороненныхъ въ снѣгу, о томъ, что хорошо было бы бѣжать въ Швейцарію.