Около трехъ часовъ я слышалъ, что и господинъ Гульденъ укладывается, а вскорѣ послѣ этого заснулъ и я самъ.
IV.
Когда я на слѣдующій день, около семи часовъ утра, вошелъ въ комнату Мельхіора Гульдена, чтобы приняться за работу, онъ еще лежалъ въ постели и казался очень подавленнымъ.
-- Жозефъ,-- сказалъ онъ,-- мнѣ нездоровится отъ всѣхъ этихъ ужасовъ. Я совсѣмъ не спалъ.
-- Не приготовить ли вамъ чаю?-- спросилъ я.
-- Нѣтъ, дитя мое, не надо, раздуй только огонь, я встану попозже. Но сегодня понедѣльникъ, надо пойти завести часы въ городѣ. Только я не могу идти, я былъ бы совсѣмъ несчастнымъ человѣкомъ, если бъ мнѣ пришлось смотрѣть на отчаяніе хорошихъ людей, съ которыми я знакомъ уже тридцать лѣтъ. Послушай, Жозефъ, возьми ключи, они висятъ за дверью, пойди и заведи часы, такъ будетъ лучше. А я постараюсь заснуть и отдохнуть... Было бы очень хороніо, если бы я могъ проспать хоть часа два.
-- Хорошо, господинъ Гульденъ,-- сказалъ я,-- сейчасъ иду.
Я положилъ въ печку дровъ, взялъ плащъ и рукавицы, спустилъ занавѣси у постели господина Гульдена и съ ключами въ карманѣ вышелъ на улицу. Нездоровье отца Мельхіора немного огорчало меня, но я утѣшался, думая: "Я поднимусь на колокольню и увижу оттуда домъ Катерины и тетушки Гредель". Съ этой мыслью я дошелъ до жилища звонаря Брайнштейна, обитавшаго на углу небольшой площади въ старой, полуразвалившейся лачугѣ. Два его сына были ткачами, и въ старомъ домѣ съ утра до вечера раздавался скрипъ ткацкихъ станковъ и жужжанье челноковъ. Бабушка, у которой отъ старости не видно было даже и глазъ, дремала въ старинномъ креслѣ, а на спинкѣ его сидѣла сорока. Отецъ Брайнштейнъ, когда ему не надо было звонить къ крестинамъ, похоронамъ или къ свадьбѣ, сидѣлъ обыкновенно у окна съ круглыми, маленькими стеклами и читалъ свой альманахъ.
Рядомъ съ домомъ звонаря, подъ арками стараго рынка, пріютилась лавчонка башмачника Коніама, а дальніе тянулись выставки мясниковъ и продавщицъ фруктовъ.
Итакъ, я пришелъ къ Брайнштейну. Увидѣвъ меня, старикъ поднялся и проговорилъ: