-- Это вы, господинъ Жозефъ?
-- Да, отецъ Брайнштейнъ, я пришелъ вмѣсто господина Гульдена, онъ не совсѣмъ здоровъ.
-- А, вотъ что... Ну, ничего... это все равно.
Онъ надѣлъ старую фуфайку и большую шерстяную шапку, съ которой ему пришлось согнать спавшую на ней кошку, взялъ изъ ящика большой ключъ отъ колокольни, и мы вышли. Несмотря на холодъ, я былъ очень доволенъ, когда очутился на свѣжемъ воздухѣ, потому что въ домѣ звонаря былъ сырой воздухъ отъ пара и дышать въ немъ было чрезвычайно трудно. Я никогда не могъ понять, какъ люди могутъ жить въ такомъ воздухѣ.
Когда мы шли по улицѣ, отецъ Брайнштейнъ спросилъ:
-- Вы слышали о несчастій въ Россіи, господинъ Жозефъ?
-- О, да, отецъ Брайнштейнъ, это ужасно.
-- Да, -- сказалъ онъ, -- конечно! Но за то церкви это дастъ большой доходъ. Видите ли, вѣдь каждый захочетъ отслужить обѣдню въ память своихъ дѣтей.
-- Разумѣется,-- согласился я.
Мы какъ разъ переходили черезъ площадь. Передъ зданіемъ ратуши противъ караульни уже собралась толпа крестьянъ и горожанъ, читавшихъ правительственное объявленіе. Мы поднялись на паперть и вошли въ церковь. Тамъ, на каменномъ полу, несмотря на страшный холодъ, стояли на колѣняхъ около двадцати молодыхъ и старыхъ женщинъ.