-- Вотъ видите,-- сказалъ Брайнштейнъ,-- не говорилъ-ли я вамъ? Онѣ уже приходятъ молиться и навѣрно половина изъ нихъ стоитъ здѣсь съ пяти часовъ.
Онъ открылъ маленькую дверь, и мы въ темнотѣ стали карабкаться на лѣстницу.
Я очень обрадовался, увидѣвъ надъ собою голубое небо и получивъ возможность дышать свѣжимъ воздухомъ, потому что на лѣстницѣ я просто задыхался отъ противнаго запаха живущихъ тамъ летучихъ мышей. Но за то наверху, въ открытой всѣмъ вѣтрамъ клѣткѣ, было страшно холодно, свѣтъ такъ и рѣзалъ глаза, отражаясь отъ безконечной снѣговой равнины. Внизу, словно начерченный на бѣлой бумагѣ, рѣзко обрисовывался маленькій городокъ Пфальсбургъ съ шестью бастіонами, тремя полулунными укрѣпленіями, съ казармами, пороховыми погребами, мостами и земляными насыпями, съ большой парадной площадью и маленькими домиками. Были видны всѣ закоулки дворовъ, и я, еще не привыкшій къ этому, старался держаться посрединѣ площадки, чтобы у меня не закружилась голова, какъ у иныхъ людей, не выносящихъ большихъ высотъ. Я не рѣшался подойти къ часамъ, циферблатъ которыхъ былъ разрисованъ изнутри, и такъ, вѣроятно, и остался бы возлѣ балокъ, поддерживающихъ колокола, если бы господинъ Брайнштейнъ не подалъ мнѣ примѣра. Онъ подошелъ къ часамъ и сказалъ:
-- Идите сюда, господинъ Жозефъ, и посмотрите, вѣрно ли они идутъ.
Я вынулъ большіе карманные часы господина Гульдена, показывавшіе секунды, и увидѣлъ, что башенные часы сильно отстаютъ. Я переставилъ ихъ, и господинъ Брайнштейнъ помогъ мнѣ поднять гири.
-- Часы зимою постоянно отстаютъ,-- сказалъ онъ,-- потому что желѣзо ржавѣетъ.
Освоившись немного съ окружающимъ, я сталъ разглядывать окрестности. Вотъ Бараки, что въ дубовомъ лѣсу, вотъ Бараки Верхніе, Бигельбергъ, а вотъ, наконецъ, на противоположной сторонѣ Катрванъ и домъ тетушки Гредель. Изъ трубы его шелъ дымъ и тонкою нитью поднимался къ облакамъ. И вдругъ мнѣ представилась кухня тетушки Гредель, и Катерина въ шерстяной короткой юбкѣ, въ деревянныхъ башмакахъ, сидящая за пряжею у очага и думающая обо мнѣ. Мысль объ ней такъ растрогала меня, что я забылъ про холодъ и не могъ оторвать глазъ отъ дымящейся трубы.
Отецъ Брайнштейнъ, не знавшій, на что я смотрю, сказалъ:
-- Да, да, господинъ Жозефъ, теперь, несмотря на снѣгъ, всѣ дороги усѣяны народомъ. Страшная вѣсть облетѣла уже всѣ деревни и каждый спѣшитъ увѣриться въ своемъ несчастьи.
Онъ былъ правъ, всѣ дороги, всѣ тропинки были усѣяны людьми, направлявшимися въ городъ. Взглянувъ на площадь, я увидѣлъ, что толпа передъ кордегардіей мэріи и передъ почтовымъ отдѣленіемъ увеличивается. Слышался глухой гулъ голосовъ.