Однако, пора было спускаться. Я взглянулъ еще разъ на домъ Катерины, а затѣмъ мы стали спускаться по темной, какъ колодезь, лѣстницѣ. Добравшись до органа, мы увидѣли съ хоръ, гдѣ онъ находился, что число молящихся въ церкви также сильно увеличилось. Всѣ матери, всѣ сестры, всѣ старыя бабушки, и богатыя, и бѣдныя, стояли на колѣняхъ и молча молились за тѣхъ, что погибли тамъ... молились, готовыя отдать все, лишь бы еще разъ увидѣть дорогія лица.
Я сначала не понялъ этого хорошенько, но вдругъ мнѣ пришло въ голову, что если бы я также былъ взятъ въ солдаты годъ тому назадъ, то Катерина теперь тоже пришла бы въ церковь молить Бога о моемъ возвращеніи. Эта мысль бросила меня въ дрожь.
-- Пойдемъ, пойдемъ!-- сказалъ я Брайнштейну,-- это ужасно.
-- Что такое?-- изумился онъ.
-- Война.
Мы спустились съ лѣстницы возлѣ главнаго входа, и я пошелъ черезъ площадь къ коменданту Менье, а Брайнштейнъ отправился домой.
На углу, возлѣ зданія городского управленія, я увидѣлъ зрѣлище, которое никогда въ жизни не забуду. Здѣсь было прибито правительственное объявленіе. Свыше пятисотъ человѣкъ горожанъ и крестьянъ, мужчинъ и женщинъ, сбитыхъ въ тѣсную кучу, блѣдныхъ, съ вытянутыми шеями, молча смотрѣли на это объявленіе, какъ на какое-то чудовище. Они всѣ не умѣли читать. Отъ поры до времени кто нибудь въ толпѣ говорилъ по-нѣмецки или по-французски:
-- Однако, вѣдь не всѣ они умерли!.. Часть изъ нихъ должна-же вернуться!..
Другіе кричали:
-- Намъ ничего не видно, невозможно подойти поближе.