Я ушелъ, я радъ былъ бы ничего не видѣть и не слышать.
Я отправился къ коменданту города. Входя къ нему въ комнату, я увидѣлъ, что онъ завтракаетъ. Это былъ уже старый, но крѣпкій человѣкъ, съ краснымъ лицомъ и съ отличнымъ аппетитомъ.
-- А, это ты,-- сказалъ онъ,-- значитъ, господинъ Гульденъ не придетъ?
-- Нѣтъ, господинъ комендантъ,-- онъ заболѣлъ отъ дурныхъ вѣстей.
-- А! такъ, такъ... я это понимаю; да это, ужасно!-- проговорилъ онъ, опорожняя свою рюмку.
И въ то время какъ я снималъ съ часовъ колпакъ, онъ прибавилъ:
-- Впрочемъ, ты скажи господину Гульдену, что мы отомстимъ... Вѣдь нельзя же, чортъ возьми, быть всегда побѣдителемъ! Пятнадцать лѣтъ мы колотили ихъ, пора уже доставить имъ маленькое утѣшеніе... Къ тому же честь соблюдена, мы не были разбиты; не будь снѣга и холода, бѣднымъ казакамъ плохо бы пришлось... Но унывать нечего, потери скоро будутъ пополнены и тогда -- горе врагамъ!
Я завелъ часы, комендантъ, большой любитель часовъ, всталъ и подошелъ, чтобы посмотрѣть, какъ я это дѣлаю. Онъ весело ущипнулъ меня за ухо и когда я уже собирался уходить, сказалъ, застегивая свой толстый сюртукъ, разстегнутый передъ ѣдой:
-- Скажи отцу Гульдену, что онъ можетъ спать спокойно, весною игра возобновится. Не всегда въ угоду этимъ калмыкамъ будетъ зима! Скажи ему это.
Его толстое лицо и хорошее расположеніе духа немного успокоили меня, но во всѣхъ остальныхъ домахъ, гдѣ мнѣ пришлось побывать, всюду я слышалъ только жалобы. Особенно женщины были въ отчаяніи. Мужчины ничего не говорили и только молча, съ опущенною головою, не глядя на то, что я дѣлалъ у нихъ, прохаживались взадъ и впередъ по комнатамъ.