Отсюда я завернулъ за уголъ и пошелъ къ отцу Фёралю, котораго называли знаменщикомъ, потому что въ сорокъ пять лѣтъ, будучи отцомъ семейства, онъ въ 1792 году бросилъ свою кузницу и понесъ знамя пфальсбургскихъ добровольцевъ; вернулся же онъ только послѣ похода въ Цюрихъ. Всѣ три сына его были съ великой арміей въ Россіи.
Я представлялъ себѣ, что отецъ Фераль будетъ очень печаленъ, но видъ его прямо поразилъ меня. Несчастный слѣпой и совершенно лысый старикъ сидѣлъ въ креслѣ за печкою; голова его свѣсилась на грудь, большіе глаза были широко раскрыты, какъ будто онъ уже видѣлъ передъ собою трупы своихъ сыновей. Онъ ничего не говорилъ, но потъ крупными каплями стекалъ у него со лба на худыя, впалыя щеки и все лицо было такъ блѣдно, что казалось, будто старикъ умираетъ. Нѣсколько старыхъ товарищей лришли утѣшать его. Они сидѣли молча, дымя трубками, съ унылыми лицами.
Отъ поры до времени кто нибудь изъ нихъ говорилъ:
-- Ну что же ты, Фераль, что ты... развѣ мы не служили въ арміи?
Или:
-- Не унывай, Фераль, не унывай... Не мы развѣ увезли большую баттарею Флерюса?
Или еще что нибудь подобное.
Но Фераль ничего не отвѣчалъ. Онъ только вздыхалъ ежеминутно; старыя, впалыя щеки его раздувались и онъ наклонялся впередъ, а собесѣдники его покачивали головами и дѣлали другъ другу знаки, какъ бы желая сказать: "плохо дѣло".
Я старался какъ можно скорѣе привести часы въ порядокъ и уйти, потому что видъ несчастнаго старика прямо удручалъ меня.
Вернувшись домой, я нашелъ господина Гульдена за работой.