Такъ говорилъ старикъ Гульденъ, и я былъ вполнѣ согласенъ съ нимъ.
Вдругъ, 8-го января, на стѣнѣ ратуши появилось громадное правительственное сообщеніе, гласившее, что императоръ, заручившись рѣшеніемъ сената, призоветъ сначала 150.000 рекрутъ 1818 года, затѣмъ сто тысячъ перваго призыва 1812 года, которые считали себя уже спасенными, затѣмъ 100.000 рекрутовъ 1809--1812 года и т. д. до конца. Такимъ образомъ не только всѣ потери окажутся восполненными, но армія будетъ даже больше, чѣмъ она была до похода въ Россію.
Когда отецъ Фузъ, стекольщикъ, разсказалъ намъ однажды утромъ объ этомъ объявленіи, я чуть было не лишился чувствъ, потому что сразу подумалъ:
-- Теперь берутъ всѣхъ, даже отцовъ семейства; я погибъ!
Впрочемъ, не на одного меня правительственное сообщеніе произвело такое удручающее впечатлѣніе. Въ томъ году многіе молодые люди боялись идти въ солдаты: иные выламывали себѣ зубы для того, чтобы не быть въ состояніи скусывать патроны, иные калѣчили себѣ выстрѣлами большой палецъ правой руки, чтобы имъ невозможно было держать ружье, иные, наконецъ, прятались въ лѣсахъ. Ихъ называли дезертирами и у начальства не хватало жандармовъ, чтобы переловить всѣхъ ихъ.
Въ то же самое время матери семействъ также набрались смѣлости: онѣ возмущались и убѣждали своихъ сыновей не повиноваться жандармамъ. Онѣ изо всѣхъ силъ старались помочь своимъ дѣтямъ и громко роптали на императора, а духовенство всѣхъ исповѣданій поддерживало ихъ -- чаша, наконецъ, была переполнена!
Въ тотъ же самый день, когда появилось правительственное сообщеніе, я отправился въ Катрванъ. Но я шелъ уже не радостный и веселый, а какъ самый несчастный человѣкъ, у котораго отнимаютъ жизнь и любовь. Я едва держался на ногахъ. Придя въ Катрванъ, я не зналъ, какъ мнѣ сообщить о нашемъ несчастіи. Но мнѣ и не пришлось ничего говорить: повидимому, дома уже все знали, потому что Катерина горько плакала, а тетушка Гредель была блѣдная отъ негодованія.
Мы молча обнялись, и первое слово, которое мнѣ сказала тетушка Гредель, закидывая свои сѣдые волосы за уши, было:
-- Ты не пойдешь!... Какое намъ дѣло до этихъ войнъ? Даже священникъ говоритъ, что это уже слишкомъ, что надо заключить миръ! Ты останешься! Не плачь, Катерина, я тебѣ говорю, онъ останется.
Тетушка позеленѣла отъ злости и, сердито швыряя посуду, продолжала: