-- Въ слѣдующій четвергъ будетъ жеребьевка.
-- Вотъ какъ,-- проговорилъ онъ,-- они Не теряютъ времени... дѣло, видно, къ спѣху.
Не трудно представить себѣ мое горе въ этотъ и послѣдующіе дни. Мнѣ не сидѣлось на мѣстѣ; мнѣ казалось, будто я уже бѣгу по лѣсамъ, а жандармы преслѣдуютъ меня и кричатъ: стой! стой! Потомъ я представлялъ себѣ отчаяніе Катерины, тетушки Гредель и Гульдена. Иногда я видѣлъ себя марширующимъ въ строю съ другими несчастными. Намъ кричали: "впередъ!.. въ штыки!" -- а пушечныя ядра такъ и сыпались. Я слышалъ грохотъ пушекъ и свистъ пуль... Я былъ въ ужасномъ состояніи.
-- Успокойся, Жозефъ,-- говорилъ г. Гульденъ,-- не мучь себя такъ. Подумай, вѣдь изъ всѣхъ призываемыхъ не найдется и десятка людей, которые могли бы привести такія причины для освобожденія отъ службы, какъ ты. Врачу надо быть слѣпымъ, чтобы принять тебя. Я еще повидаю коменданта... Успокойся.
Но эти добрыя слова не могли успокоить меня.
Всю недѣлю я провелъ въ ужасѣ и отчаяніи, а въ день жеребьевки, въ четвергъ утромъ, я былъ такъ блѣденъ, такъ слабъ, что родители другихъ рекрутъ завидовали мнѣ и говорили: "Вотъ кому везетъ... онъ свалится отъ вѣтра... Есть же люди, родившіеся подъ счастливой звѣздою!"
VI.
Стоило посмотрѣть, утромъ 15 января 1813 года, во время жеребьевки на пфальсбургскую ратушу. И теперь не шутка попасть въ солдаты, покинуть отца и мать, родное село, скотъ и землю, чтобы пойти Богъ знаетъ куда и научиться понимать что значитъ: "Разъ... два!.. разъ... два!.. Стой!.. Глаза направо... глаза налѣво... смирно!.. на плечо!.." и т. д., да, и теперь это не шутка, но теперь изъ военной службы возвращаются. Каждый можетъ съ нѣкоторою увѣренностью сказать себѣ: "Черезъ нѣсколько лѣтъ я вернусь въ свое старое гнѣздо, найду тамъ своихъ родителей, а, быть можетъ, и свою невѣсту... Я посмотрю на свѣтъ Божій..." Разсудительный человѣкъ можетъ успокоиться на этомъ. Но въ то время человѣкъ, попавшій въ солдаты, считался погибшимъ; изъ ста нерѣдко ни одинъ не возвращался. Очень трудно было мириться съ мыслію, что надо разставаться со всѣми навсегда.
Я всталъ очень рано, усѣлся за верстакомъ, оперся на него локтями и сталъ смотрѣть на прохожихъ: на молодыхъ людей въ блузахъ, на несчастныхъ стариковъ въ вязаныхъ колпакахъ и короткихъ курткахъ, на старухъ въ кофтахъ и шерстяныхъ юбкахъ, со сгорбленными спинами, искаженными лицами, съ палкою или зонтикомъ подъ мышкою. Они шли цѣлыми семьями.
Жеребьевка началась въ девятомъ часу и вскорѣ на улицѣ раздались звуки музыки. Она играла шведскій маршъ. Сколько тысячъ бѣдняковъ покинуло навсегда старый Эльзасъ подъ звуки этого марша! Рекруты плясали, ухвативъ другъ друга подъ руку; они раскачивались и кричали такъ, что стекла дрожали, топали каблуками, размахивали шляпами, всячески стараясь казаться веселыми -- какъ водится, между тѣмъ какъ въ душѣ ихъ было отчаяніе.