-- О, не знаю, господинъ Гульденъ,-- говорилъ я,-- по крайней мѣрѣ, четыре или пять сотъ тысячъ.
-- Да, по крайней мѣрѣ!-- повторялъ онъ.-- А много ли ихъ вернулось?
Тогда я понималъ, что онъ хотѣлъ сказать, и отвѣчалъ:
-- Можетъ быть, они возвращаются черезъ Майнцъ или инымъ путемъ. Иначе не можетъ быть!...
Но онъ покачивалъ головою и говорилъ:
-- Тѣ, которые не вернулись, умерли,-- умерли, какъ умрутъ еще сотни и сотни тысячъ, если Господь не смилуется надъ нами, ибо императоръ любитъ только войну.
Мы снова принимались за работу, и замѣчанія Гульдена заставляли меня серьезно задуматься.
Я немного хромалъ на лѣвую ногу, но вѣдь многіе, несмотря на такіе недостатки, отправлялись на войну.
Эти мысли бродили въ моей головѣ и когда я долго предавался имъ, на меня находила ужасная тоска. Мнѣ все это казалось страшнымъ не только потому, что я не любилъ войны, но и потому, что я собирался жениться на моей двоюродной сестрѣ Катеринѣ изъ Катрванъ. Мы воспитывались вмѣстѣ съ нею. Я не видалъ дѣвушки свѣжѣе и веселѣе; у нея были свѣтлые волосы, голубые глаза, розовыя щеки и бѣлые, какъ молоко, зубы. Ей шелъ восемнадцатый годъ, мнѣ было девятнадцать, и тетушка Марфедель не безъ удовольствія встрѣчала меня по воскресеньямъ, когда я приходилъ къ нимъ съ утра, чтобы позавтракать и пообѣдать у нихъ.
Я всегда сопровождалъ Катерину и къ вечернѣ, и къ обѣднѣ; въ праздники она всегда оставалась со мною и не хотѣла танцовать съ другими парнями. Всѣ знали, что мы должны были современемъ обвѣнчаться, но еслибъ я, къ несчастью, попалъ въ солдаты, всѣ мечты рушились бы. Я былъ бы радъ, если бы еще гораздо больше хромалъ, и меня разбиралъ страхъ. Сначала въ солдаты брали холостыхъ, потомъ женатыхъ бездѣтныхъ, потомъ женатыхъ, имѣвшихъ одного ребенка, и я невольно думалъ: "Чѣмъ хромые лучше семейныхъ? развѣ меня не могутъ опредѣлить въ кавалерію?" И эта мысль нагоняла на меня тоску, мнѣ хотѣлось бѣжать отъ военной службы.