Особенно я сталъ бояться въ 1812 году, когда началась война съ Россіей. Съ февраля до конца мая черезъ нашъ городъ непрестанно проходили полки. Шли драгуны, кирасиры, стрѣлки, гусары, уланы, артиллерія, пушки, лазаретныя повозки, возы съ припасами -- все это было похоже на рѣку, которая течетъ безъ конца.
Я теперь еще помню, что движеніе началось гренадерами, сопровождавшими большія телѣги, запряженныя волами. Волы замѣняли лошадей, предполагалось, что послѣ, когда истощатся запасы, можно будетъ питаться мясомъ воловъ. Каждый думалъ: "какая прекрасная мысль! когда гренадеры не въ состояніи будутъ питать воловъ, они начнутъ питаться волами!" Къ несчастью тѣ, которые думали такъ, не знали, что волы не могутъ пройти въ день больше шести -- семи миль, что каждую недѣлю имъ нуженъ, по крайней мѣрѣ, одинъ день отдыха. У бѣдныхъ животныхъ уже на границѣ оказались стертые рога, израненныя губы, налитые кровью глаза и наметы на шеяхъ, къ тому же они страшно исхудали. Въ теченіе трехъ недѣль они все тащились мимо насъ, всѣ исколотые штыками. Мясо сильно подешевѣло, потому что многихъ воловъ приходилось добивать, но покупателей на мясо было мало, потому что оно не шло впрокъ. Несчастные волы прошли не больше двадцати миль по ту сторону Рейна.
Послѣ нихъ черезъ нашъ городъ мелькали только копья, сабли и каски. Всѣ входили въ Французскія ворота, переходили черезъ площадь Оружія и удалялись черезъ Нѣмецкія ворота.
Наконецъ 10-го мая 1812 года, рано утромъ, пушки арсенала возвѣстили о прибытіи повелителя всей Франціи. Я еще спалъ, когда раздался первый выстрѣлъ, заставившій задрожать маленькія стекла моего окна, и почти сейчасъ же послѣ этого господинъ Гульденъ съ зажженною свѣчею въ рукахъ открылъ дверь въ мою комнату и сказалъ:
-- Вставай!.. Онъ пріѣхалъ!
Мы открыли окно. Въ темнотѣ я увидѣлъ приближающуюся рысью сотню драгунъ, вынырнувшихъ изъ Французскихъ воротъ; нѣкоторые изъ нихъ держали въ рукахъ факелы; они проѣхали съ оглушительнымъ шумомъ. Факелы освѣщали фасады домовъ, такъ что послѣдніе казались горящими; изо всѣхъ оконъ раздавались безконечные крики: "Да здравствуетъ императоръ!"
Я смотрѣлъ на экипажъ, когда лошадь одного изъ драгунъ передъ лавкой мясника Клейна споткнулась о столбъ, къ которому привязывали быковъ; драгунъ свалился съ нея, какъ мѣшокъ, съ раскинутыми руками, каска его упала въ сточную канавку; въ то же самое время въ окнѣ кареты показалась большая, блѣдная голова, съ толстымъ лицомъ и съ хохломъ волосъ на лбу: это былъ Наполеонъ; онъ держалъ руку приподнятой, какъ-будто собираясь нюхать табакъ; посмотрѣвъ, что случилось, онъ что-то быстро проговорилъ. Офицеръ, скакавшій рядомъ съ дверцами кареты, нагнулся и отвѣтилъ ему. Наполеонъ понюхалъ табаку и въ это же время карета завернула за уголъ, крики усилились, пушки грохотали. Вотъ и все, что я видѣлъ.
Императоръ не останавливался въ Пфальсбургѣ.
Наступила тишина. Гвардейцы у Французскихъ воротъ подняли подъемный и остъ, и старый часовщикъ спросилъ меня:
-- Ты его видѣлъ?