-- Хорошо, хорошо,-- отвѣтилъ я, запирая дверь.
Я едва держался на ногахъ. Еще никогда въ жизни я не чувствовалъ себя такимъ несчастнымъ, какъ тогда. Еще и теперь, когда я вспоминаю это время, у меня сжимается сердце.
VII.
Съ этого дня я совсѣмъ ничего не могъ дѣлать. Сначала я попробовалъ было взяться за работу, но мысли мои постоянно отвлекались въ сторону, работа валилась изъ рукъ и, наконецъ, Гульденъ сказалъ мнѣ:
-- Жозефъ, брось это... лучше воспользуйся тѣмъ временемъ, которое ты можешь еще пробыть съ нами, пойди въ гости къ Катеринѣ и тетушкѣ Гредель. Я все еще думаю, что тебя оставятъ, но кто знаетъ, что будетъ? Теперь люди такъ нужны... Все возможно.
И вотъ я каждый день сталъ ходить въ Катрванъ и проводилъ цѣлые дни съ Катериной. Мы были очень печальны, но въ то же время и счастливы, потому что могли быть вмѣстѣ. Мы любили другъ друга, если только это было возможно, еще больше, чѣмъ прежде. Иногда Катерина пробовала пѣть, какъ въ былые, лучшіе дни, но потомъ вдругъ начинала плакать. Тогда я тоже не могъ удержаться отъ слезъ, а тетушка Гредель начинала проклинать войны, которыя всѣмъ приносятъ только несчастіе.
Такъ дѣло шло до 25 января. За послѣдніе дни въ нашъ городъ прибыла масса итальянскихъ рекрутъ. Капитанъ, командовавшій ими, по имени Видаль, жилъ надъ нашей квартирой. Это былъ плотный, солидный, очень рѣшительный, но въ то же время очень добрый и честный человѣкъ. Онъ приносилъ къ намъ въ починку свои часы и, узнавъ, что я рекрутъ и что я боюсь умереть на войнѣ, сталъ ободрять меня.
-- Все зависитъ отъ привычки... Прослуживъ мѣсяцевъ пять-шесть, каждый маршируетъ и стрѣляетъ такъ же спокойно, какъ вы ѣдите обѣдъ или ужинъ... Многіе до того привыкаютъ стрѣлять въ людей изъ пушекъ или изъ ружья, что имъ даже скучно, когда они лишаются этого развлеченія.
Но эти разсужденія были не въ моемъ вкусѣ и тѣмъ болѣе не могли успокоить меня, что у самого капитана въ щекѣ красовалось пять или шесть крупныхъ зеренъ пороху; онъ говорилъ, что они у него остались отъ выстрѣла, который какой-то русскій сдѣлалъ чуть ли не подъ самымъ носомъ у него. Мое положеніе съ каждымъ днемъ стало казаться мнѣ все хуже и хуже. Но такъ какъ уже нѣсколько дней меня не призывали, я сталъ надѣяться, что про меня забыли, какъ про большого Якова изъ Цигенгофа, о которомъ и теперь еще говорятъ, какъ о необыкновенномъ счастливцѣ. Даже тетушка Гредель каждый разъ, когда я приходилъ къ нимъ, говорила: "Отлично... отлично... видно, они хотятъ насъ оставить въ покоѣ". Но вдругъ утромъ 25 января, когда я уже собирался итти въ Катрванъ, Гульденъ, молчаливо работавшій за своимъ верстакомъ, обернулся ко мнѣ и со слезами на тазахъ сказалъ:
-- Послушай, Жозефъ, я хотѣлъ, чтобы ты еще проспалъ спокойно эту ночь, а теперь ужъ ничего не подѣлаешь, надо тебѣ сказать, дитя мое: вчера вечеромъ приходилъ жандармскій вахмистръ и принесъ твою подорожную. Ты выступишь вмѣстѣ съ итальянцами и нѣсколькими молодыми людьми изъ Пфальсбурга: съ Клипфелемъ, Леригомъ, Жаномъ Леже и Гаспаромъ Зебеде. Васъ отправляютъ въ Майнцъ.