Это съ большимъ трудомъ укладывается въ головѣ; впрочемъ, есть одна вещь, очень помогающая при этомъ: это что-то вродѣ объявленія, вывѣшеннаго во всѣхъ помѣщеніяхъ казармъ, которое читаютъ отъ поры до времени, для проясненія мыслей рекрутовъ. Въ этомъ объявленіи предусмотрѣно все, что могъ бы захотѣть сдѣлать солдатъ: напр., вернуться въ свою деревню, отказаться отъ службы, не повиноваться своему начальству и т. д. и за все это полагалась смерть или, по крайней мѣрѣ, пять лѣтъ каторги.
На слѣдующій день послѣ нашего прибытія во Франкфуртъ я написалъ письмо господину Гульдену, Катеринѣ и тетушкѣ Гредель. Не трудно представить себѣ, какъ я былъ при этомъ взволнованъ. Когда я писалъ имъ, мнѣ казалось, будто я еще нахожусь среди нихъ; я разсказывалъ имъ о моихъ страданіяхъ, о томъ какъ меня добрые люди приласкали въ Майнцѣ, и о томъ, какъ трудно мнѣ было не отставать отъ полка. Я написалъ имъ также, что, слава Богу, здоровъ, что чувствую себя болѣе сильнымъ, чѣмъ до ухода, и что я ихъ цѣлую тысячу и тысячу разъ.
Я писалъ въ общей казармѣ, среди товарищей, и пфальсбуржцы всѣ просили меня передать поклоны ихъ семьямъ. Вообще, это была очень хорошая минута.
Затѣмъ я написалъ въ Майнцъ моимъ добрымъ хозяевамъ въ Капуцинской улицѣ, которые меня, такъ сказать, спасли отъ отчаянія. Я написалъ имъ, что мнѣ пришлось уйти, не попрощавшись съ ними, что я надѣялся проститься съ ними и поблагодарить ихъ послѣ переклички, но что нашъ батальонъ долженъ былъ неожиданно выступить во Франкфуртъ, поэтому я просилъ ихъ извинить меня.
Пока мы стояли во Франкфуртѣ, изъ Франціи каждый день приходили новые рекруты, а изъ Польши обозы съ ранеными. Передъ госпиталемъ св. Духа разыгрывались ужасныя сцены; обозы съ ранеными прибывали безъ конца. У всѣхъ этихъ несчастныхъ были отморожены носы или уши, или руки, или ноги. Ихъ клали въ снѣгъ, для того, чтобы отмороженные члены у нихъ не отвалились. Одежда ихъ была въ самомъ отчаянномъ состояніи; иные были одѣты въ женскія юбки, иные въ кафтаны русскихъ казаковъ. На головахъ у нихъ были повязаны тряпки, вылинявшіе уланскіе кивера, облѣзлыя мѣховыя шапки. Ноги были завернуты въ изорванныя рубашки и платки. Эти несчастные съ трудомъ вылѣзали изъ повозокъ и смотрѣли на все дикимъ взглядомъ. Глаза у нихъ были глубоко запавшіе, а волосы на головѣ и бородѣ всклокочены. Даже цыгане, живущіе въ лѣсахъ, пожалѣли бы ихъ, а между тѣмъ вѣдь все это были счастливцы, потому, что имъ удалось уйти изъ бойни, тогда какъ сотни тысячъ ихъ товарищей погибли на полѣ сраженія или въ снѣгахъ.
Клипфель, Зебеде, Фюрстъ и я ходили смотрѣть на этихъ несчастныхъ. Они намъ разсказывали о разгромѣ арміи, который начался еще въ Москвѣ. Изъ ихъ разсказовъ я убѣдился, что ужасный 29 бюллетень говорилъ только правду.
Разсказы эти возбуждали насъ противъ русскихъ; многіе говорили: "пусть только война начнется, мы имъ покажемъ. Еще не все кончено..." Даже я заразился этимъ воинственнымъ настроеніемъ, такъ что. иногда даже думалъ: "неужели и ты теряешь голову, Жозефъ? Эти люди защищали свою страну, свои семьи, все, что у человѣка есть дорогого. Если бы они не защищали всего этого, ихъ слѣдовало бы презирать".
18-го февраля мы получили приказъ готовиться къ походу и вышли изъ Франкфурта въ Зелигенштадтъ, гдѣ и оставались до 8-го марта. Къ тому времени уже всѣ рекруты познакомились со строевой службой и ружейными пріемами. Изъ Зелигенштадта мы отправились въ Швейнгеймъ и 24-го марта 1813 года нашъ баталіонъ присоединился къ дивизіи, расположенной въ Ашафенбургѣ, гдѣ маршалъ Ней сдѣлалъ намъ смотръ.
Маршалъ подвигался медленно, окруженный всѣмъ своимъ штабомъ. Наконецъ онъ подъѣхалъ къ намъ, и я до сихъ поръ могу себѣ представить его, какъ живого, въ большой шляпѣ, мокрой _отъ дождя, въ голубомъ, покрытомъ шитьемъ и орденами, кафтанѣ и въ высокихъ сапогахъ. Онъ не былъ гордъ: когда онъ проѣзжалъ мимо нашей роты и капитанъ отдалъ ему честь, онъ повернулся на своей большой лошади и громко сказалъ:
-- Скажите! да вѣдь это Флорентинъ!