Онѣ боялись насъ и всегда убѣгали, когда мы возвращались съ ученья или съ караула.
Вечеромъ, на четвертый день, какъ разъ, когда мы кончали ужинъ, около семи часовъ, пришелъ старикъ очень почтеннаго вида въ черномъ кафтанѣ съ сѣдыми волосами. Онъ поклонился намъ и затѣмъ по нѣмецки спросилъ почто-содержателя:
-- Это новые рекруты?
-- Да, господинъ ІІІтенгеръ,-- отвѣтилъ хозяинъ.-- Мы никогда не избавимся отъ этихъ людей. Если бы я могъ отравить ихъ всѣхъ, я бы это сдѣлалъ сейчасъ же.
Тогда я спокойно повернулся къ нему и сказалъ:
-- Я знаю нѣмецкій языкъ, не говорите такихъ вещей.
Когда содержатель почты услышалъ эти слова, онъ чуть не выронилъ изъ рукъ свою большую трубку.
-- Вы очень неосторожны въ своихъ словахъ, господинъ Калькрейтъ,-- сказалъ старикъ.-- Подумайте, что было бы, если бы васъ услышалъ кто-нибудь другой, а не этотъ молодой человѣкъ.
-- Вѣдь это только такъ говорится,-- отвѣтилъ толстякъ.-- Что прикажете дѣлать, когда у человѣка отнимаютъ все, когда его грабятъ цѣлыми годами, онъ, въ концѣ концовъ, сбивается съ толку и можетъ наговорить много лишняго.
Старикъ, оказавшійся потомъ швейнгеймскимъ священникомъ, подошелъ ко мнѣ, поклонился и сказалъ: