Не мы одни находились тогда въ пути. Всѣ передвигались, всюду встрѣчались пѣхотные полки, отряды конницы и артиллеріи, обозы съ порохомъ и ядрами. Всѣ они направлялись къ Эрфурту, подобно тому, какъ послѣ проливного дождя сотни ручейковъ всевозможными путями текутъ въ рѣку.
Наши сержанты говорили между собою: "мы приближаемся... будетъ баня". А мы думали: "тѣмъ лучше: эти негодяи прусаки и русскіе виноваты въ томъ, что насъ взяли въ солдаты. Если бы они сидѣли смирно, мы теперь были бы дома".
Эта мысль сильно возбуждала насъ противъ нихъ.
Впрочемъ, вѣдь всюду есть люди, которые любятъ только драться: Клипфель и Зебеде постоянно говорили о томъ, какъ они нападутъ на прусаковъ. Для того, чтобы не отстать отъ нихъ и не казаться трусомъ, я тоже говорилъ, что эта мысль меня радуетъ.
8 апрѣля нашъ батальонъ вступилъ въ эрфуртскую крѣпость,-- очень богатый и сильно укрѣпленный городъ. Я никогда не забуду, какъ въ ту минуту, когда намъ на площади, передъ казармою скомандовали: "вольно!" вахмистръ передалъ сержанту нашей роты пачку писемъ. Одно изъ нихъ было для меня. Я сразу узналъ почеркъ Катерины, и это такъ на меня подѣйствовало, что колѣни мои задрожали,
Зебеде взялъ мое ружье и сказалъ:-- "пойдемъ!" Онъ также былъ очень доволенъ тѣмъ, что получитъ вѣсти изъ Пфальсбурга.
Я спряталъ письмо въ карманъ и всѣ мои земляки пошли за мной, чтобы послушать, когда я его буду чила. Но я хотѣлъ открыть письмо только у себя на постели, поэтому сталъ читать его, только устроившись въ казармахъ на углу Финкматской улицы и поставивъ ружье въ козлы. Земляки всѣ окружили меня тѣснымъ кольцомъ. У меня по щекамъ текли слезы, потому что Катерина писала, что молится за меня.
Услышавъ это, товарищи говорили:
-- За меня, навѣрно, тоже молятся.
При этомъ одинъ думалъ о своей матери, другой о сестрахъ, третій о невѣстѣ.