Онъ остановился на разстояніи двухъ пушечныхъ выстрѣловъ отъ насъ и кавалеристы цѣлыми сотнями подъѣзжали къ нашему холму на рекогносцировку. Гля дя на массу прусаковъ, отъ которыхъ чернѣли оба берега Флёсграбена и которые теперь начали строиться въ правильныя колонны, я подумалъ: "на этотъ разъ, Жозефъ, все потеряно, все кончено! Спасенія уже никакого не можетъ быть... Ты можешь сдѣлать только одно: защищаться, мстить, никого и ничего не жалѣя, защищайся, борись."
Когда я такъ думалъ, генералъ Шемино совершенно одинъ проѣхалъ верхомъ до нашего фронта и скомандовалъ намъ: "Стройся въ каре!"
Всѣ офицеры, справа, слѣва, впереди и позади насъ повторяли ту же команду. Мы выстроились въ четыре каре по четыре батальона въ каждомъ. На этотъ разъ я оказался внутри каре, что доставило мнѣ большое удовольствіе. Я, разумѣется, думалъ, что прусаки, подвигавшіеся впередъ тремя колоннами, нападутъ на насъ прежде всего съ фронта. Но едва я успѣлъ подумать это, какъ на наше каре посыпался цѣлый, дождь ядеръ. Въ то же самое время донесся грохотъ пушекъ, которыя прусаки поставили на холмѣ, влѣво отъ насъ. Тутъ дѣло было похуже, чѣмъ при Вейсенфельсѣ. Выстрѣлы грохотали безъ всякаго перерыва. На этотъ разъ у прусаковъ было около тридцати большихъ орудій; легко представить себѣ, какія опустошенія производили они въ нашихъ рядахъ. Ядра то пролетали со свистомъ надъ нашими головами, то врѣзывались въ наши ряды, то съ ужасающимъ шумомъ взрывали землю.
Наши пушки тоже стрѣляли такъ часто и съ такимъ грохотомъ, что свистъ и шумъ непріятельскихъ ядеръ иногда совсѣмъ заглушался. Но это мало ободряло насъ; и хуже всего было то, что офицеры ежеминутно повторяли: "сомкнись, сомкнись!"
Мы были окружены густымъ дымомъ, а между тѣмъ сами еще не стрѣляли совсѣмъ, и я подумалъ: "если мы останемся здѣсь еще четверть часа, насъ всѣхъ перебьютъ, и мы не будемъ даже имѣть возможности защищаться." Это мнѣ казалось ужаснымъ. Но вдругъ первыя колонны прусаковъ стали подступать къ намъ между двумя холмами, производя странный шумъ, напоминающій шумъ морского прибоя. Первые ряды нашего каре стали стрѣлять. Одному Богу извѣстно, сколько пруссаковъ осталось въ этомъ оврагѣ, но вмѣсто того, чтобы остановиться, уцѣлѣвшіе продолжали наступать, воя какъ волки: "отечество! отечество!" и безпрерывно стрѣляя въ насъ съ разстоянія въ сто шаговъ.
Затѣмъ начался рукопашный бой, штыками и прикладами. Пруссаки хотѣли прорвать наши каре, они бы ли просто въ бѣшенствѣ. Я никогда не забуду, какъ батальонъ пруссаковъ, напавшій на насъ съ фланга и осыпавшій насъ ударами штыковъ, которые мы отражали, не разстраивая рядовъ, былъ буквально сметенъ двумя орудіями, стоявшими шагахъ въ шестидесяти позади каре.
Послѣ этого ни одинъ отрядъ не хотѣлъ больше врѣзываться въ каре.
Непріятель спустился съ холма внизъ, а мы снова зарядили ружья, чтобы прикончить ихъ всѣхъ до послѣдняго. Но въ это время ихъ орудія снова стали стрѣлять и справа до насъ донесся страшный шумъ: ихъ кавалерія устремилась на насъ, стараясь воспользоваться брешами, которыя ихъ ядра производили въ нашихъ рядахъ. Я не видѣлъ этой атаки, потому что она производилась съ другой стороны нашей дивизіи, но за то пушки валили людей нашего батальона десятками. Генералу Шемино раздробило ногу; очевидно было, что мы уже долго не продержимся, но въ это время намъ скомандовали отступать, что мы сдѣлали съ понятнымъ для каждаго удовольствіемъ.
Мы обошли Гросгоршенъ, преслѣдуемые пруссаками, ведя съ ними жестокую перестрѣлку. Нашъ двухтысячный отрядъ, засѣвшій въ деревнѣ, остановилъ непріятеля непрерывнымъ огнемъ изъ всѣхъ оконъ, въ то время какъ мы поднимались на холмъ, стараясь добраться до слѣдующей деревни Клейнгоршенъ. Но вдругъ вся прусская кавалерія появилась сбоку, чтобы отрѣзать намъ отступленіе и принудить насъ оставаться подъ огнемъ непріятельскихъ орудій. Это привело меня въ неописуемое негодованіе и я слышалъ, какъ Зебеде тоже кричалъ: "лучше бросимся къ нимъ навстрѣчу, чѣмъ оставаться здѣсь."
Это также было очень опасно, потому что гусарскіе и егерскіе полки приближались къ намъ въ полномъ порядкѣ.