Послѣ семи часовъ вечера господинъ Гульденъ позволялъ мнѣ работать для себя. Намъ приносили въ починку старые часы, ихъ приходилось чистить, провѣрять, чинить. Это отнимало много времени, и отецъ Мельхіоръ добросовѣстно платилъ мнѣ за эту работу. Но маленькіе часики стоили тридцать пять франковъ (около 15 рублей) и для того, чтобы заработать ихъ, надо было просидѣть много ночей. Я увѣренъ, что господинъ Гульденъ самъ подарилъ бы ихъ мнѣ, если бы онъ зналъ, что мнѣ хочется имѣть ихъ. Но я не хотѣлъ бы даже, чтобы онъ мнѣ уступилъ хоть полушку, мнѣ это показалось бы постыднымъ. Я думалъ: "Нужно, чтобы я заработалъ ихъ самъ, чтобы никто не могъ предъявить на нихъ никакихъ правъ". Я только боялся, что кто нибудь другой вздумаетъ купить эти часы, поэтому я положилъ ихъ въ коробку и сказалъ отцу Мельхіору, что у меня есть на нихъ покупатель.
Отсюда понятно, что я слушалъ всѣ извѣстія о войнѣ однимъ только ухомъ и преисправно выпускалъ ихъ въ другое. За работой я постоянно думалъ о томъ, какъ обрадуется моему подарку Катерина: въ теченіи пяти мѣсяцевъ у меня одно только это и было на умѣ. Я представлялъ себѣ, какими глазами она посмотритъ на мой подарокъ, и сображалъ, что она скажетъ? Иногда мнѣ казалось, что она воскликнетъ: "О, Жозефъ, что ты дѣлаешь? Они слишкомъ хороши для меня. Нѣтъ... нѣтъ... я не могу принять такіе прекрасные часики!" А я заставляю ее взять ихъ, засовываю ихъ въ карманъ ея передника и говорю: "Катерина, постой... Неужели ты хочешь огорчить меня?" Я отлично видѣлъ, что ей очень хотѣлось имѣть часы и что она отказывалась только для виду. Эти и тысячи подобныхъ мыслей безпрестанно бродили въ моей головѣ, и вечеромъ, укладываясь спать, я думалъ: "Нѣтъ человѣка счастливѣе меня! Теперь я могу сдѣлать Катеринѣ рѣдкостный подарокъ, заработанный собственнымъ трудомъ. И навѣрно она тоже готовитъ что нибудь ко дню моего рожденія, вѣдь она думаетъ только обо мнѣ; мы оба очень счастливы". Эти размышленія трогали меня; никогда я еще не былъ такъ доволенъ жизнью.
Между тѣмъ пришла зима, она наступила раньше обыкновеннаго, уже въ началѣ ноября. Снѣга сначала не было, стояли страшные холода. Въ теченіе нѣсколькихъ дней съ деревьевъ осыпались всѣ листья, земля отвердѣла какъ камень, черепицы на крышахъ, мостовая, окна, все было покрыто инеемъ. Когда двери хоть на одну секунду оставались открытыми, все тепло улетучивалось; дрова трещали въ печкѣ, они сгорали, какъ солома, и трубы постоянно дымились.
Каждое утро я обмывалъ стекло выставки теплой водою, но прежде чѣмъ я успѣвалъ закрыть окно, оно снова покрывалось инеемъ. Люди бѣгали по улицамъ, громко отдуваясь, спрятавъ руки въ карманы и носы въ воротникъ платья. Никто не останавливался, двери въ домахъ быстро закрывались.
Я не знаю, куда дѣвались воробьи, замерзали они или были живы, но ни одного изъ нихъ не было видно, и тишина, царствовавшая въ городѣ, нарушалась только утренней и вечерней зорей, которую играли въ двухъ казармахъ города.
По временамъ, когда огонь въ печкѣ весело трещалъ, господинъ Гульденъ оставлялъ свою работу и восклицалъ, глядя на заиндевѣвшія стекла:
-- Бѣдные наши солдатики! бѣдные солдатики!
Звукъ его голоса былъ такой печальный, что сердце мое сжималось и я старался возразить что нибудь:
-- Но вѣдь они должно быть теперь въ Польшѣ, въ хорошихъ казармахъ, господинъ Гульденъ, вѣдь не можетъ же быть, чтобы люди могли жить на такомъ холоду.
-- На такомъ холоду!-- повторилъ онъ,-- правда, у насъ благодаря вѣтрамъ, дующимъ съ горъ, холодно, но этотъ холодъ ничто въ сравненіи съ морозами въ Россіи и Польшѣ. Дай Боже, чтобы наши солдаты во время успѣли уйти оттуда! Господи, Господи, какое тяжкое бремя несутъ люди, которые руководятъ народами.