Я собирался завернуть за уголъ какого то сарая, когда замѣтилъ, поднявъ голову, человѣкъ пятьдесятъ офицеровъ, верхомъ на лошадяхъ, остановившихся на вершинѣ противоположнаго холма. Позади нихъ я увидѣлъ приближающуюся во весь карьеръ со стороны Лейпцига артиллерію. Это заставило меня присмотрѣться къ офицерамъ, и я узналъ среди нихъ императора, стоявшаго нѣсколько впереди другихъ. Онъ сидѣлъ спокойно, какъ въ креслѣ, на своей бѣлой лошади. Я отлично могъ разглядѣть его. Онъ не шевелился и разсматривалъ черезъ подзорную трубу сраженіе, происходившее въ долинѣ.

Увидѣвъ императора, я такъ обрадовался, что изъ всѣхъ силъ закричалъ: "Да здравствуетъ императоръ!" а затѣмъ свернулъ на главную улицу Кайи, пробѣжавъ черезъ дорожку между двумя старыми домами. Я былъ одинъ изъ первыхъ и еще видѣлъ жителей деревни, мужчинъ, женщинъ и дѣтей, спѣшившихъ забраться въ свои подвалы.

Нѣсколько человѣкъ, которымъ я разсказалъ объ этомъ, упрекали меня, зачѣмъ я бѣжалъ такъ быстро, но я имъ отвѣтилъ: "Если Михаилъ Ней могъ отступать, то такое же право отступать имѣлъ и Жозефъ Берта".

Клйпфель, Зебеде и сержантъ Пинто, всѣ, кого я зналъ изъ нашей роты, были еще за деревней. Шумъ стоялъ невообразимый. Цѣлыя облака дыма проносились поверхъ крышъ, черепицы срывались и падали на улицу, а пушечныя ядра впивались въ стѣны и ломали бревна съ ужасающимъ трескомъ.

Въ то же самое время со всѣхъ сторонъ, изъ переулковъ, черезъ изгороди и заборы садовъ, входили наши солдаты, поминутно оборачиваясь и отстрѣливаясь. Тутъ были солдаты всѣхъ полковъ, безъ шапокъ, оборванные, покрытые кровью, съ выраженіемъ бѣшенства на лицѣ. Теперь, когда прошло много лѣтъ, я вспоминаю, что все это были дѣти, настоящія дѣти, отъ пятнадцати до двадцати лѣтъ. Ни у одного изъ нихъ не было усовъ.

Когда пруссаки, подъ предводительствомъ старыхъ офицеровъ, кричавшихъ: "Впередъ, впередъ!" появились, стараясь бѣжать какъ можно скорѣе, мы встрѣтили враговъ, хотѣвшихъ перелѣзть черезъ небольшую стѣну и взять деревню, бѣглымъ огнемъ. Я хорошо помню, что насъ было человѣкъ двадцать или тридцать; мы стояли возлѣ угла сарая, противъ сада, въ которомъ былъ небольшой пчельникъ и высокія вишни въ цвѣту.

Я не могу сказать, сколько пруссаковъ, взобравшихся на стѣну, падали съ нея мертвыми, я только помню, что на ихъ мѣсто появлялись другіе. Сотни пуль свистали вокругъ нашихъ головъ и расплющивались объ камни стѣны. Штукатурка падала, солома на стропилахъ висѣла клочьями, ворота налѣво отъ насъ были насквозь продыравлены, а мы, спрятавшись за сарай, быстро заряжали, затѣмъ выходили впередъ и опять стрѣляли. Разумѣется, для этого не нужно было много времени, и все-таки пятеро или шестеро изъ насъ уже лежали мертвыми. Но мы были такъ возбуждены, что не обращали на это никакого вниманія.

Когда я вернулся въ десятый разъ и прицѣлился, чтобы выстрѣлить, ружье вывалилось у меня изъ рукъ. Я нагнулся, чтобы поднять его, и самъ упалъ: пуля попала мнѣ въ лѣвое плечо, и кровь потекла мнѣ на грудь, какъ горячая вода. Я сдѣлалъ попытку подняться, но могъ только сѣсть, прислонившись къ стѣнѣ. Тогда кровь стала стекать по моему тѣлу до самыхъ ногъ. Мнѣ пришло въ голову, что я могу умереть здѣсь, и при этой мысли я весь похолодѣлъ.

Товарищи продолжали стрѣлять поверхъ моей головы и пруссаки упорно отвѣчали имъ.

Я подумалъ, что другая пуля можетъ прикончить меня, и съ такимъ усиліемъ ухватился правой рукой за уголъ стѣны, чтобы подняться, что упалъ въ маленькую канаву, по которой отводили воду съ улицы въ садъ. Моя лѣвая рука отяжелѣла, какъ свинецъ, голова кружилась. Я еще слышалъ канонаду, но словно сквозь сонъ. Вѣроятно, я пробылъ въ такомъ состояніи довольно долго.