Я заплакалъ отъ этой мысли; по лицу моему потекли слезы, рыданія волновали грудь.
Потомъ я сталъ думать о Катеринѣ, о тетушкѣ Гредедь, о добромъ господинѣ Гульденѣ, и эти мысли были ужасны. Мнѣ казалось, будто я вижу ихъ изумленіе и тревогу, когда они получатъ извѣстіе о большомъ сраженіи; мнѣ казалось, будто я вижу тетушку Гредель, какъ она каждый день торопливо бѣжитъ на дорогу, на встрѣчу почты, Катерину, ожидающую за молитвой ея возвращенія, и старика Гульдена. Онъ сидитъ въ своей комнатѣ и читаетъ въ газетѣ, что третій корпусъ пострадалъ больше всѣхъ, затѣмъ онъ съ опущенной головой ходитъ по комнатѣ и только очень поздно уже принимается за работу, печальный и задумчивый. Моя душа была тамъ, съ ними, она ждала почты вмѣстѣ съ тетушкою Гредель, вмѣстѣ съ нею безнадежно возвращалась въ село и отчаивалась вмѣстѣ съ Катериной.
Затѣмъ однажды утромъ почтальонъ Редшъ, въ блузѣ, съ маленькой кожаной сумкой, приходитъ въ Катрванъ. Онъ открываетъ дверь и протягиваетъ тетушкѣ Гредель большой пакетъ. Тетушка поражена, Катерина стоитъ позади нея блѣдная, какъ смерть: въ этомъ пакетѣ свидѣтельство о моей смерти! Я слышу раздирающія душу рыданія Катерины, распростертой на землѣ, проклятія тетушки Гредель; ея сѣдые волосы растрепались, она кричитъ, что нѣтъ больше справедливости, что порядочнымъ людямъ было бы лучше не родиться на свѣтъ, потому что Богъ покинулъ ихъ!-- Добрый отецъ Гульденъ приходитъ утѣшать ихъ, но, входя въ комнату, онъ тоже начинаетъ рыдать, и всѣ они вмѣстѣ, въ невыразимомъ отчаяніи плачутъ и кричатъ:
"Бѣдный Жозефъ! Бѣдный Жозефъ!"
Сердце мое разрывалось отъ боли.
Я подумалъ что тридцать или сорокъ тысячъ семей, во Франціи, Россіи или Германіи получатъ такую же вѣсть и вѣсть эта будетъ для нихъ еще хуже, потому что у большинства погибшихъ на полѣ сраженія живы родители. Эта мысль привела меня въ ужасъ. Мнѣ казалось, будто я слышу страшный, поднимающійся къ небу вопль всего человѣчества.
Тогда я вспомнилъ несчастныхъ пфальсбургскихъ женщинъ, молившихся въ церкви послѣ того, какъ было получено извѣстіе объ отступленіи изъ Россіи, я понялъ, что тогда происходило у нихъ на душѣ... Я подумалъ, что Катерина тоже пойдетъ скоро въ эту церковь, что она годъ за годомъ будетъ молиться, думая обо мнѣ. Я былъ увѣренъ въ этомъ, потому что зналъ, что мы любимъ другъ друга съ дѣтства и что она никогда не забудетъ меня. Слезы такъ и текли по моему лицу отъ волненія и горя, но все-таки мнѣ было легче отъ моей увѣренности въ Катеринѣ, отъ увѣренности, что она до глубокой старости сохранитъ любовь ко мнѣ, будетъ чтить мою память и не выйдетъ замужъ за другого.
Къ утру пошелъ дождь. Шумъ отъ паденія тяжелыхъ капель съ крышъ и деревьевъ въ саду нарушалъ тишину. Я думалъ о Богѣ, который отъ начала міра творитъ одно и тоже, могущество котораго не имѣетъ границъ и который прощаетъ все, потому что онъ милосерденъ. Я надѣялся, что онъ проститъ и меня за всѣ мои страданія.
По временамъ было слышно, какъ падала стѣна или обрушивалась крыша въ деревнѣ. Испуганныя громомъ битвы животныя успокоились и стали обнаруживать признаки своего существованія: въ сосѣднемъ хлѣву заблеяла коза, мимо меня пробѣжала большая овчарка съ опущеннымъ хвостомъ, пугливо смотрѣвшая на трупы. Завидѣвъ ее, лошадь, принявшая ее, вѣроятно, за волка, стала страшно храпѣть, и собака убѣжала.
Я помню всѣ эти подробности, потому что, умирая, люди видятъ и слышатъ все. Каждый какъ бы говоритъ себѣ: "Смотри... слушай.... ибо скоро ты уже ничего больше не увидишь и не услышишь въ этомъ мірѣ".