Но что же я узналъ, когда вернулся домой, получивши первый отпускъ? Моя Маргредель уже за три мѣсяца до моего возвращенія вышла замужъ за нашего сапожника, по имени Насауфа.
Ты можешь себѣ представить, какъ я былъ золъ, Іозефель. У меня все въ головѣ помутилось, мнѣ хотѣлось разрушить все и вся; когда мнѣ сказали, что Пасауфъ сидитъ въ пивной "Большого Оленя", я, безъ всякаго раздумья, отправился туда. Когда я вошелъ, онъ сидѣлъ на концѣ большого стола, возлѣ окна, выходящаго во дворъ, гдѣ находился колодезный насосъ. Онъ смѣялся и пилъ вмѣстѣ съ другими бездѣльниками одну рюмку за другой; я подошелъ, а онъ сталъ кричать: смотрите-ка! да вѣдь это Христіанъ Циммеръ; какъ ты поживаешь, Христіанъ? Маргредель велѣла тебѣ кланяться.-- При этомъ онъ подмигнулъ мнѣ. Я быстро схватилъ кружку и разбилъ ему лѣвый високъ, приговаривая: "передай ей это отъ моего имени, Пасауфъ; это мой свадебный подарокъ!" Остальные разумѣется, накинулись на меня, я убилъ еще двухъ или трехъ изъ нихъ тяжелой кружкой, затѣмъ вскочилъ на столъ и выпрыгнулъ черезъ окно на площадь.
Но, едва я успѣлъ вернуться къ своей матери, какъ уже явились жандармы и арестовали меня по приказанію начальства. Меня приковали къ повозкѣ и повезли этаннымъ порядкомъ въ Страсбургъ, гдѣ стояла моя бригада. Шесть недѣль я просидѣлъ въ казармахъ и мнѣ, пожалуй, пришлось бы попасть на каторгу, если бы мы въ это время не перешли черезъ Рейнъ, чтобы отправиться въ Геэнлинденъ. Даже командиръ Курто сказалъ мнѣ: "Твое счастье, что ты хорошій стрѣлокъ, но если ты еще когда нибудь начнешь избивать людей кружкою, тебѣ плохо придется, говорю это впередъ. Развѣ кто нибудь дерется такъ, животное ты этакое. Зачѣмъ же намъ даются сабли, если не для того, чтобы пользоваться ими и поддерживать свою честь?" Мнѣ оставалось только молчать.
Съ тѣхъ поръ, Іозефель, у меня прошло желаніе жениться. Просто тошно смотрѣть на солдата, думающаго о своей женѣ. Ты посмотри на генераловъ, которые женились; развѣ они дерутся по прежнему? Нѣтъ. У нихъ одна только мысль, разбогатѣть и главное пользоваться этимъ богатствомъ, сидя гдѣ нибудь въ укромномъ уголкѣ со своими княгинями и княжатами. Мой дѣдушка, Ври, лѣсной сторожъ, говорилъ всегда, что хорошая охотничья собака должна быть всегда худой; я думаю тоже самое о хорошихъ генералахъ и хорошихъ солдатахъ. Мы, солдаты, отличаемся необыкновенной худощавостью, но наши генералы жирѣютъ, и это происходитъ отъ того, что ихъ дома кормятъ слишкомъ хорошо.
Такъ говорилъ въ простотѣ душевной Циммеръ, но это не мѣшало мнѣ быть печальнымъ.
Какъ только я могъ подняться, я поспѣшилъ предупредить господина Гульдена письмомъ, что нахожусь въ Гальскомъ госпиталѣ, въ одномъ изъ предмѣстій Лейпцига, что я легко раненъ въ плечо, но что за меня нечего опасаться, и что я съ каждымъ днемъ поправляюсь. Я попросилъ его показать мое письмо Катеринѣ и тетушкѣ Гредель, чтобы онѣ не безпокоились обо мнѣ. Затѣмъ я добавилъ, что величайшимъ счастіемъ для меня было бы получить извѣстіе изъ дому и узнать, здоровы ли всѣ тѣ, кого я люблю.
Съ этого времени у меня не было покоя. Сердце мое просто разрывалось, когда я видѣлъ, какъ раздавали письма другимъ, а для меня не было письма. Послѣ этого я обыкновенно быстро уходилъ въ садъ и плакалъ тамъ. Въ саду былъ темный уголъ, куда бросали разный мусоръ и который мнѣ нравился особенно потому, что туда больные никогда не приходили. Тамъ, на старой заплеснѣвшей скамьѣ, я проводилъ цѣлые часы. Мнѣ приходили въ голову разныя мрачныя мысли; иногда мнѣ начинало казаться, что Катерина могла забыть свои обѣщанія, и тогда я говорилъ самому себѣ: лучше было бы, если бы тебя не нашли въ Канъ, все было бы уже кончено. Почему тебя тамъ не бросили? Это было бы лучше, чѣмъ теперь такъ мучиться.
Наконецъ я сталъ желать смерти; но вотъ однажды утромъ при раздачѣ писемъ вызвали меня. Я поднялъ руку, не будучи въ состояніи вымолвить ни слова. Мнѣ передали большой четырехугольный конвертъ, покрытый безчисленнымъ множествомъ марокъ; я сейчасъ-же узналъ на немъ почеркъ отца Гульдена и поблѣднѣлъ отъ волненія.
-- Ну, что?-- сказалъ мнѣ Циммеръ смѣясь.-- Въ концѣ концовъ и твоя очередь пришла.
Я не отвѣтилъ ему, положилъ письмо въ карманъ и спустился въ садъ, чтобы тамъ прочесть его въ одиночествѣ, въ томъ мѣстѣ, куда я уходилъ всегда.