Раскрывъ письмо, я прежде всего увидѣлъ нѣсколько маленькихъ цвѣтковъ яблони и переводъ по почтѣ на которомъ было написано нѣсколько словъ почеркомъ господина Гульдена. Но больше всего меня взволновалъ почеркъ Катерины, который я увидѣлъ на другомъ листкѣ. Я дрожалъ съ головы до ногъ и смотрѣлъ на листокъ ничего не видя, потому что сердце мое билось съ необыкновенной силой. Наконецъ я немного успокоился и медленно сталъ читать письмо, останавливаясь по временамъ, чтобы удостовѣриться, что я не ошибаюсь, что мнѣ въ самомъ дѣлѣ написала моя дорогая Катерина, что я не вижу это только во снѣ.
Я сохранилъ это письмо, потому что оно, такъ сказать воскресило меня. Привожу его дословно, въ томъ видѣ, въ какомъ получилъ его 8-го іюня 1813 года.
"Дорогой Жозефъ!
Пишу это письмо прежде всего, чтобы сказать тебѣ, что я люблю тебя съ каждымъ днемъ все больше и больше и что я не хочу любить никого, кромѣ тебя.
Величайшее мое горе, что ты лежишь раненый въ госпиталѣ и я не могу ухаживать за тобою. Это очень большое горе для меня. Съ тѣхъ поръ какъ ушли рекруты, у насъ не было ни минуты покоя. Мать сердилась и говорила, что я сошла съ ума, потому что плачу день и ночь, но сама она плакала не меньше моего, сидя по вечерамъ одна у очага; я это отлично слышала сверху. Мать страшно озлоблена на Пинакля, и онъ боялся показываться на рынкѣ, потому что она носила съ собой въ карманѣ молотокъ.
Но главное наше горе началось, когда прошелъ слухъ, что произошло сраженіе, въ которомъ убиты многія тысячи людей. Мы словно перестали жить. Мать каждое утро бѣгала на почту, а я сама не была въ состояніи подняться съ постели. Въ концѣ концовъ, однако, пришло твое письмо. Теперь я себя чувствую лучше, такъ какъ могу плакать вволю, благодаря Господа, который тебя спасъ.
Когда я подумаю, какъ мы были счастливы, Жозефъ, въ то время, когда ты приходилъ къ намъ по воскресеньямъ и мы сидѣли другъ возлѣ друга. Мы не сознавали тогда нашего счастія, не знали, что ждетъ насъ впереди. Но, да будетъ воля Господня! Дай Богъ, чтобы ты выздоровѣлъ и чтобы мы еще когда нибудь могли быть вмѣстѣ, какъ прежде.
Многіе теперь говорятъ о мирѣ, но намъ пришлось перенести столько несчастій, и императоръ такъ любитъ войну, что на миръ нельзя надѣяться.
Единственное, что утѣшаетъ меня, это мысль, что твоя рана не опасна и что ты еще любишь меня. Ахъ, Жозефъ! Я буду любить тебя всегда; больше я ничего не могу тебѣ сказать. Это все, что у меня есть на душѣ и я знаю, что мать моя также очень любитъ тебя.
Теперь господинъ Гульденъ хочетъ написать нѣсколько словъ и я цѣлую тебя тысячу и тысячу разъ. У насъ хорошая погода и мы ждемъ отличнаго урожая. Большая яблоня въ нашемъ саду вся покрыта цвѣтами, я сорву нѣсколько цвѣтковъ для тебя и положу ихъ въ письмо, когда господинъ Гульденъ кончитъ писать. Можетъ быть, мы, съ Божьей помощью, когда нибудь еще будемъ ѣсть вмѣстѣ съ тобой яблоки съ этой яблони. Поцѣлуй меня какъ я тебя цѣлую и прощай, прощай Жозефъ!"