Онъ весь блѣдный смотрѣлъ на меня. Я же, видя его страшное безпокойство, отвѣчалъ:
-- Нѣтъ, батюшка, нѣтъ!.... Какъ можно мнѣ оставить васъ, маленькаго Этьена и Марселину!... Это невозможно!
Лицо его прояснилось, онъ точно оживился.
-- Это хорошо! заговорилъ онъ.-- Я зналъ, что ты останешься, Мишель.... Да, я радъ, что поговорилъ съ тобой!... Она сумасшедшая.... слишкомъ вспыльчива. Я потерпѣлъ на своемъ вѣку... Но это хорошо, ты остаешься... отлично...
Онъ держалъ меня за руку, и я былъ тронутъ.
-- Да, сказалъ я ему,-- я останусь, батюшка, и если матушка будетъ браниться... вѣдь она мать мнѣ, я буду слушать ее, не отвѣчая.
Тутъ онъ успокоился.
-- Хорошо, сказалъ онъ.-- Только послушай, подожди здѣсь нѣсколько минутъ; я вернусь одинъ, потому что если мать увидитъ насъ съ тобою вмѣстѣ, она заѣстъ меня; понимаешь?
-- Да, батюшка, идите.
Онъ вышелъ изъ улички, а черезъ нѣсколько минутъ и я спокойно пошелъ за нимъ, и пришелъ домой. Матушка сидѣла подлѣ очага, и пряла стиснувъ зубы. Она вѣроятно думала, что я скажу ей что нибудь.... объявлю, что уѣзжаю! Она не спускала съ меня своихъ блестящихъ глазъ, и приготовлялась проклясть меня. Маленькая Марселина и Этьенъ плели корзинку у ногъ ея, не смѣя поднять глазъ; батюшка кололъ щепки, искоса посматривая на меня; но я какъ ни въ чемъ не бывало, просто сказалъ: