Наконецъ когда пробило двѣнадцать часовъ, Николь сказала мнѣ, чтобы я сходилъ за Шовелемъ; я хотѣлъ ужь идти, какъ Шовель тихо вошелъ съ Маргаритой. Всѣ воскликнули:
-- Вотъ онъ!.. вотъ онъ!..
Шовель въ полукафтаньѣ и въ сѣрыхъ панталонахъ смѣялся, пожимая всѣмъ руки. Онъ былъ уже не тѣмъ чѣмъ прежде, помощникъ надзирателя не схватилъ бы его ужь болѣе за шиворотъ; онъ былъ выбранъ въ числѣ пятнадцати депутатовъ въ Нанси; и это было видно даже по лицу его; его маленькіе черные глазки горѣли ярче прежняго, а воротнички его бѣлой, какъ снѣгъ, рубашки торчали до ушей.
Когда длинный Летюмье, любившій церемоніи, хотѣлъ сказать ему рѣчь, онъ смѣясь возразилъ ему:
-- Господинъ Летюмье, вонъ подаютъ супъ; отъ него отлично пахнетъ!
Это была правда. Катерина явилась съ огромной миской, которую торжественно поставила на столъ.
Мэтръ Жанъ вскричалъ:
-- Садитесь, друзья мои, садитесь. Летюмье, вы скажете вашу рѣчь во время десерта... Голодное брюхо къ ученію глухо... Сюда, Кошаръ; а вы, Шовель, туда въ конецъ стола; Валентинъ!.. Гюре!.. Жанъ Пьеръ!..
Словомъ, онъ всѣмъ намъ указалъ на мѣста, и всѣ мы думали лишь о весельѣ. Батюшка, Валентинъ и я сидѣли противъ мэтра Жана, который сѣлъ разливать супъ: онъ снялъ крышку съ большой миски. Къ потолку, въ видѣ облака, поднялся превосходный запахъ мяса и мозга, и передача тарелокъ началась. Я никогда не видывалъ такого большого обѣда и потому былъ въ восхищеніи, а отецъ мой еще больше чѣмъ я.
-- У каждаго своя бутылка, сказалъ мэтръ Жанъ,-- наливайте.