Женевьева Пакотъ не кричала болѣе, à рыдала; Вдоль улицы раздавался стукъ ея костылей, когда она медленно удалялась.
-- Да, сказалъ мэтръ Жанъ,-- это ужасно! Подумайте хорошенько о томъ, что вы дѣлаете. Теперь времена трудныя для насъ всѣхъ, а въ особенности для экзекуціонныхъ сыщиковъ. Чаша полна, смотрите, не переполните ее. Вотъ пять разъ уже вы являетесь въ этомъ году ночью; кромѣ того, прошлой зимой вы ходили въ Лютценбургъ послѣ полуночи искать тамъ контробанды. Если, наконецъ, народъ утомится и станетъ сопротивляться вамъ, что дѣлать намъ, мирнымъ гражданамъ? Неужели намъ поддерживать васъ противъ повелѣнія короля, которое вы преступаете? Слѣдуетъ ли намъ стоить за тѣхъ, которые топчатъ эдиктъ и повелѣнія, или за тѣхъ, которые защищаютъ свои права? Ради Бога, подумайте... Я не сказалъ вамъ ничего лишняго, господинъ Пуле!
Послѣ этого онъ сѣлъ. Шумъ на улицѣ увеличивался; множество народа наклонялось надъ изгородью, чтобы посмотрѣть и дослушать. Кошаръ кричалъ:
-- Я не двинусь! хоть убей меня!... За меня повелѣніе!
Пуле видя, что даже оба серванта начали колебаться и посматривать вокругъ себя, не смѣя исполнять его приказаніе, вдругъ вспомнилъ о Маргаритѣ и, въ ярости, повернувшись, крикнулъ ей:
-- Это все ты надѣлала кальвинистка!... Все было бы отлично безъ этого поганаго отродья!
Онъ сталъ подходить къ ней съ раскраснѣвшимся лицомъ и налитою кровью шеей, какъ индѣйскій пѣтухъ къ ребенку. Онъ шелъ, чтобы ударить ее, какъ вдругъ увидѣлъ- меня сзади ея, въ тѣни. Я самъ не знаю, какъ я тамъ очутился. Я смотрѣлъ на него и въ душѣ смѣялся, думая:
"Несчастный! Если ты тронешь ее, то погибъ!.."
Я уже чувствовалъ его толстую красную шею въ своихъ рукахъ, какъ въ тискахъ. Увидѣвъ меня, онъ вдругъ поблѣднѣлъ:
-- Ну хорошо, сказалъ онъ,-- хорошо, мы прійдемъ завтра!