Мэтръ Жанъ говорилъ:
-- Въ ней духъ ея отца. Онъ славно похохочетъ, когда узнаетъ, какъ она говорила съ сыщиками, и какъ заставила ихъ оставить Кошара; онъ порадуется этому.
Я слушалъ молча, стоя подлѣ Маргариты; счастливѣе меня; кажется, не было никого на свѣтѣ.
И уже поздно, послѣ десяти часовъ, когда, всѣ стали расходиться, и когда мэтръ Жанъ заперъ свою дверь, закричавъ: "прощайте друзья, прощайте, славный былъ денекъ!" и народъ шелъ по улицѣ по-трое, по-четверо въ рядъ, мы съ Маргаритой вышли со двора послѣдніе, заперли калитку и тихо пошли по улицѣ.
Шли мы задумчиво, глядя на деревья, разстилавшіе тѣнь по дорогѣ, на безчисленныя звѣзды, сіявшія надъ нами и любуясь свѣтлою ночью. Въ деревнѣ водворилась тишина и даже вѣтеръ не шелестѣлъ листьями. Гдѣ-то вдалекѣ закрывались двери и ставни. Нѣсколько старухъ прощались другъ съ другомъ, а передъ домомъ Шовеля, подъ изгородью ихъ маленькаго покатаго огорода, журчалъ ручеекъ, вытекавшій изъ пригорка и протекавшій по старой трубѣ, въ маленькую, низенькую колоду.
Я точно вижу воду, выливавшуюся изъ колоды, обросшей рѣжухой и косатиками, густо прикрывавшими старую, сгнившую трубу; тѣнь большой яблони у угла дома и лунный свѣтъ, дрожавшій, какъ въ зеркалѣ,-- въ колодѣ. Все было тихо! Маргарита остановилась, посмотрѣла и сказала:
-- Какъ все тихо, Мишель!
Потомъ она наклонилась, положивъ руку на трубу и припавъ къ водѣ губами, стала пить. Я смотрѣлъ на нее съ восхищеніемъ. Потомъ она вдругъ поднялась, обтерла губы передникомъ и сказала мнѣ:
-- Ничего, Мишель, ты все-таки самый смѣлый изъ всѣхъ нашихъ деревенскихъ парней; я видѣла, какъ ты стоялъ за мной.... лицо у тебя было не очень хорошо, нѣтъ поэтому-то Пуле, посмотрѣвъ на тебя, и пошелъ поскорѣй!
Она захохотала, а я въ восторгѣ слушалъ ее до тѣхъ поръ, пока она меня не спросила: