Съ этого только времени я началъ жить. Человѣкъ невѣжественный, неимѣющій возможности образовать себя, существуетъ на землѣ подобно рабочей лошади; онъ работаетъ для другихъ, обогащаетъ своихъ господъ и когда становится слабъ и старъ, его гонятъ вонъ.
Каждое утро, чуть брезжился разсвѣтъ, отецъ будилъ меня. Братья и сестры еще спали. Я одѣвался осторожно, не производя никакого шума. Одѣвшись и обувшись, я напяливалъ шапку на самыя уши, бралъ свою неуклюжую палку и небольшой мѣшокъ, и выходилъ на улицу. Зима уже начиналась и утра были холодныя. Я хорошенько запиралъ дверь и шелъ, стараясь теплымъ дыханіемъ согрѣвать окоченѣвшіе пальцы.
Сколько лѣтъ прошло съ того времени, а я помню все до мельчайшихъ подробностей: извилистую дорожку, то опускавшуюся, то поднимавшуюся въ гору, старыя, обнаженныя деревья по бокамъ ея, глубокую зимнюю тишину лѣса; потомъ, село Лютцельбургъ въ глубинѣ долины, съ остроконечной колокольней, съ пѣтухомъ на шпицѣ; небольшое кладбище съ могилами, занесенными снѣгомъ; старыя избы; мельницу дяди Сирвена, шумящую и скрипящую на всѣ лады и стремительно выбрасывавшую воду своими огромными колесами, Удивительно, какъ долго живутъ въ человѣкѣ впечатлѣнія дѣтства; они никогда не изглаживаются изъ его памяти, въ то время, какъ впечатлѣнія послѣдующей жизни забываются очень скоро.
Я приходилъ въ школу ранѣе всѣхъ своихъ товарищей. Но движеніе уже началось въ домѣ отца Кристофа. Мать его, г-жа Маргарита, маленькая, сгорбленная, сморщенная старушка, всегда носившая красную юпку, приподнятую сзади по альзасскому обычаю, и чепчикъ съ подушечкою,-- живая, какъ мышь, не смотря на свои лѣта, уже успѣла затопить ночь. Я ставилъ свою палку въ уголъ, снималъ башмаки и помѣщалъ ихъ подлѣ очага, для просушки. Я какъ теперь вижу все это передъ своими глазами; и балки потолка, выбѣленныя известью, и рядъ скамеекъ, и большой черный столъ, помѣщенный между двухъ оконъ, и стулъ г. Кристофа, поставленный на небольшомъ возвышеніи, и большое распятіе надъ нимъ; -- всѣ эти предметы проходятъ теперь передъ моими глазами.
Каждый изъ учениковъ, по очереди, долженъ былъ мести комнату; но почти всегда эта обязанность исполнялась мною. Ожидая, пока всѣ соберутся, я отъ скуки бралъ метлу въ руки и мелъ. Ученики собирались изъ разныхъ мѣстъ. Другимъ приходилось ходить даже изъ Шеврегофа, лежащаго гораздо дальше Баракъ.
Здѣсь-то я познакомился и подружился со всѣми моими старыми товарищами. Вотъ Луи Фроссаръ, сынъ мэра; онъ умеръ молодымъ во время революціи; Алоизій Клеманъ, убитый картечью при Вальми, онъ былъ лейтенантомъ еще въ 92-мъ году; Доминикъ Клосъ, устроившій столярную мастерскую въ Савернѣ; Франсуа Мейеръ, закройщикъ шестого гусарскаго полка; въ 1820 г. онъ возвратился домой, какъ говорятъ, наживъ хорошее состояніе. За ними слѣдуетъ Антуанъ Тома, батальонный командиръ въ старой гвардіи; сколько разъ пріѣзжалъ онъ ко мнѣ на ферму послѣ 1815 года! (мы вспоминали наши старинныя исторіи; я помѣщалъ его всегда въ лучшей комнатѣ на верху). Жакъ Мессье, старшій лѣсничій; Губертъ Неренъ, содержатель почтъ въ Гемнигѣ, и пятьдесятъ другихъ, которые бы безъ революціи остались круглыми невѣждами и бѣдняками.
До 89-го года сынъ башмачника оставался башмачникомъ; сынъ дровосѣка работалъ въ лѣсу; никто не могъ выйдти изъ того сословія, въ которомъ родился. Чрезъ тридцать, чрезъ сорокъ лѣтъ вы оставались все на томъ же мѣстѣ, дѣлали тоже самое, и вся разница заключалась въ томъ, что вы или немного толстѣли, или немного худѣли. Теперь же каждый можетъ возвыситься по своимъ способностямъ и энергіи къ труду; теперь нечего отчаиваться; сыну простого крестьянина открытъ путь ко всѣмъ почестямъ и занятіямъ, былъ бы онъ только уменъ и способенъ.
Почти всѣ мои старые школьные товарищи перемерли. Въ прошломъ году насъ оставалось въ живыхъ только двое: Жозефъ Бруссусъ, шляпный фабрикантъ въ Пфальцбургѣ, и я. Когда я пріѣзжалъ, весною, къ нему въ Пфальцбургъ, для покупки шляпы, толстый Бруссусъ, услышавъ мой голосъ, выходилъ ко мнѣ на встрѣчу, волоча ноги, и кричалъ:
-- Гэ! это ты, Мишель Бастьенъ!
Рука объ руку, уходили мы въ его комнату и тамъ вдвоемъ распивали бутылочку стараго бургонскаго. Въ послѣдніе годы при прощаньи онъ всегда прибавлялъ: