Если бы князья, дворяне, мужскіе и женскіе монастыри,-- которые въ продолженіи цѣлыхъ вѣковъ владѣли лучшими землями, заставляя несчастныхъ крестьянъ пахать, сѣять и собирать за нихъ жатву, и въ добавокъ платить имъ всевозможныя подати и повинности,-- если бы они употребляли свое богатство на то, чтобы проводить дороги, рыть каналы, осушать болота, удобрять землю, строить школы и больницы, зло не было бы такъ велико; но они думали только о своихъ удовольствіяхъ, о своемъ тщеславіи и скупости. Глядя, какъ кардиналъ Луи-де-Роганъ, князь церкви, какъ говорили про него, развратничалъ въ Саворнѣ, смѣялся надъ честными людьми, приказывалъ лакеямъ бить крестьянъ на дорогѣ, передъ своей каретой; или какъ дворяне въ Нейвиллерѣ, Буксвиллерѣ, Гильдесгаузенѣ, держали фазаньи дворы, строили оранжереи, теплицы, разводили роскошные сады, наполняли ихъ мраморными вазами, статуями и фонтанами, въ подражаніе владѣльцу Версаля; не говоря уже о потерянныхъ женщинахъ, разодѣтыхъ въ шелкъ, которыя прогуливались среди нищаго народа; глядя, какъ безчисленное множество босыхъ кармелитовъ, кордельеровъ, капуциновъ, нищенствовало и объѣдалось съ перваго дня новаго года до дня Св. Сильвестра, какъ судьи, старшины, сенешали и всевозможные чиновники думали только о своихъ выгодахъ и жили штрафами, да судебными издержками -- глядя на тысячу подобныхъ вещей, становилось очень грустно,-- тѣмъ болѣе грустно, что все это тщеславіе и роскошь поддерживались единственно трудомъ бѣдныхъ крестьянъ, въ ущербъ ихъ роднымъ, друзьямъ и самимъ себѣ.
Попавъ въ полкъ, крестьянскіе дѣти забывали о деревенскихъ нуждахъ, забывали матерей и сестеръ; они знали только своихъ офицеровъ, своего командира: дворянъ, которые купили ихъ, и за которыхъ они перерѣзали бы всю страну, говоря, что этого требуетъ честь знамени. Между тѣмъ, ни одинъ изъ нихъ не могъ сдѣлаться офицеромъ: они были недостойны носить эполеты! но за то, если они были изуродованы въ сраженіи, они получали позволеніе просить милостыню! Плуты, основавъ свое мѣстопребываніе въ какой нибудь тавернѣ, старались набирать рекрутъ и получать за нихъ премію, они останавливали прохожихъ ни большихъ дорогахъ. Приходилось посылать противъ нихъ жандармовъ, иногда даже цѣлые отряды. Я видѣлъ, какъ повѣсили дюжину такихъ молодцовъ въ Пфальцбургѣ; почти всѣ были старые солдаты, распущенные послѣ семилѣтней войны. Они утратили привычку трудиться, не получали ни копѣйки пенсіи, и были захвачены въ Вильшбергѣ за то, что остановили дозорное судно на савернскомъ берегу.
Теперь каждый можетъ представить себѣ старый порядокъ:-- дворяне и духовенство владѣли всѣмъ, народъ не имѣлъ ничего.
II.
Все это перемѣнилось, славу Богу! крестьяне завладѣли доброю частью земныхъ благъ, и я, конечно, остался не послѣднимъ. Всѣ въ окрестностяхъ знаютъ ферму дяди Мишеля, его луга, прекрасныхъ швейцарскихъ коровъ кофейнаго цвѣта, которыя прогуливаются въ ельникахъ Белль-Фонтонъ, и двѣнадцать рабочихъ быковъ.
Я не могу жаловаться: внукъ мой Жакъ изъ первыхъ въ политехнической школѣ въ Парижѣ; внучка Христина замужемъ, за смотрителемъ лѣсовъ, Мартэномъ, очень умнымъ человѣкомъ, другая внучка Жюльета за инженернымъ офицеромъ Форбэномъ; а внукъ мой Мишель, котораго я люблю больше всѣхъ, за то, что онъ младшій, хочетъ быть докторомъ. Онъ уже получилъ въ прошедшемъ году степень баккалавра въ Нанси; если онъ только будетъ трудиться, все пойдетъ хорошо!
Всѣмъ этимъ я обязанъ событіямъ 1789 года! До этого приснопамятнаго года у меня не было бы ничего. Я проработалъ бы всю жизнь на помѣщика и монастырь. За то теперь, сидя въ моемъ старомъ креслѣ, посреди большой комнаты, глядя, какъ, при свѣтѣ очага, блеститъ на полкахъ посуда, а моя старуха и внучата ходятъ взадъ и впередъ мимо меня, какъ моя старая собака, растянувшсь у огня, смотритъ на меня по цѣлымъ часамъ, положивъ голову между лапами; и любуясь моими бѣлыми яблонями и старымъ ульемъ, слушая какъ поютъ и пересмѣиваются съ молодыми дѣвушками мои работники, или какъ съ двора съѣзжаютъ телѣги, въѣзжаютъ возы съ сѣномъ, какъ щелкаютъ бичи и ржутъ лошади,-- я задумаюсь и вспомню жалкую хижину, въ которой жили мой отецъ и мать, братья и сестры въ 1789 г.; какъ теперь вижу голыя стѣны, окна, заткнутыя соломой, опустившуюся отъ дождя, снѣга и вѣтра крышу; припоминаю эту черную сырую конуру, гдѣ мы задыхались отъ дыма, дрожали отъ холода и голода, подумаю о моемъ добромъ отцѣ, мужественной матери, работавшихъ безъ устали, чтобъ дать намъ возможность поѣсть немного бобовъ; представлю ихъ себѣ покрытыми лохмотьями, грустными, болѣзненными, и содрогаюсь, если я остаюсь одинъ, или склоняю голову и плачу.
Негодованіе мое противъ тѣхъ, кто заставилъ насъ выносить такое существованіе, что бы вытянуть у насъ послѣдній грошъ, не изгладится никогда; напротивъ, чѣмъ я становлюсь старше, тѣмъ оно дѣлается сильнѣе. И подумать, что дѣти народа пишутъ въ своихъ газетахъ, что революція все погубила; что мы были и честнѣе, и счастливѣе до 89 г.!-- Глупцы -- я дрожу отъ гнѣва каждый разъ, когда такая газета попадетъ мнѣ подъ руку; напрасно Мишель уговариваетъ меня.
-- Дѣдушка, къ чему же тебѣ сердиться? Эти люди получаютъ деньги за то, чтобы обманывать народъ; это профессія, средство къ жизни для этихъ несчастныхъ писакъ.
-- Нѣтъ, отвѣчаю я... Съ 92 до 99 года, мы разстрѣляли много людей, которые были въ тысячу разъ лучше, честнѣе ихъ: дворянъ, солдатъ Кондэ, которые защищали свое дѣло. Но измѣнять отцу, матери, дѣтямъ, отечеству, чтобы набить свое брюхо -- это уже слишкомъ!