Со мною непремѣнно сдѣлался бы ударъ, если бы я часто читалъ эти скверныя газеты. Къ счастью, жена всегда прячетъ ихъ, когда онѣ случайно попадутъ на ферму. Эти газеты -- точно зараза, являются всюду, гдѣ ихъ не спрашиваютъ.
Чтобы показать лживость болтовни этихъ плутовъ, я рѣшаюсь начать свою повѣсть, въ которой разскажу, что мы выстрадали до 1789 году. Въ этомъ правдивомъ описаніи будетъ разсказана цѣлая исторія нашего крестьянскаго быта. Я давно задумалъ этотъ трудъ. Жена моя сохранила всѣ наши старыя письма, и они много помогутъ мнѣ. Съ этой работой мнѣ будетъ не мало труда; но не слѣдуетъ бояться его, когда хочешь сдѣлать доброе дѣло; къ тому же, развѣ не истинное удовольствіе досадить тому, кто досаждаетъ намъ? ради этою одного, я готовъ просидѣть цѣлые годы за письменнымъ столомъ, съ очками на носу.
Работа разсѣетъ меня; пріятно вспоминать о побѣдѣ своихъ друзей и братьевъ. Мнѣ нечего торопиться. Я вспомню сначала одно, потомъ другое, и запишу все попорядку, потому что безъ порядка немыслимо никакое дѣло.
И такъ я начинаю.
Пусть не увѣряютъ меня, что крестьяне были счастливы до революціи; я видѣлъ доброе старое время, какъ они говорятъ, я видѣлъ наши прежнія деревни; я видѣлъ общую печь, которою однакожъ изъ общества никто, не пользовался, и давильню; и тутъ и тамъ работали только барщиной въ пользу помѣщика и аббатства; я видѣлъ крестьянъ: худые, безъ обуви, безъ рубашки, въ блузѣ и холщевыхъ штанахъ, лѣто и зиму; жены ихъ до того загорѣлыя, грязныя и оборванныя, что ихъ можно было принять за какую-то особую породу животныхъ -- такъ мало походили онѣ на людей! голыя дѣти ползаютъ передъ дверями, едва прикрытые какими нибудь лохмотьями. Ахъ! сами владѣльцы не могли удержаться, чтобы не написать въ своихъ книгахъ: "что эти несчастныя животныя, пригнутыя къ землѣ въ дождь и солнце, заработывая хлѣбъ для всѣхъ, заслуживаютъ ѣсть его хоть немного!" Они писали это въ добрыя минуты, а потомъ забывали.
Эти вещи не забываются: вотъ Миттельброннъ, Гюльтонгаузенъ, Бараки -- вотъ вся страна! А старожилы разсказывали еще о худшемъ положеніи дѣлъ; они говорили о большой войнѣ шведовъ, французовъ и лотарингцевъ, когда несчастныхъ крестьянъ десятками вѣшали по деревьямъ; они говорили о великой моровой язвѣ, наставшей потомъ, и свирѣпствовавшей до того, что можно было пройти цѣлыя мили и не встрѣтить ни души; они молились, подымая руки къ небу: "Господи Боже, избавь насъ отъ чумы, войны и голода!" А голодъ бывалъ каждый годъ. Какимъ образомъ, при шестнадцати капитулахъ, двадцати восьми аббатствахъ, тридцати шести пріорствахъ, сорока семи мужскихъ и девятнадцати женскихъ монастыряхъ въ одномъ округѣ, собрать на зиму достаточно гороху, бобовъ, чечевицы? Тогда еще не сѣяли картофеля, и единственнымъ источникомъ пропитанія несчастныхъ были одни сухія овощи. Какъ при этомъ собрать достаточный запасъ?
На это не хватало силъ ни у одного работника.
Послѣ барщины -- запашки посѣва, полотья, сѣнокоса, сушки сѣна, перевоза его -- и сбора винограда,-- послѣ всего этого безчисленнаго множества работъ, когда все хорошее время уходило на сборъ жатвы помѣщика или аббатства, что можно было сдѣлать для себя? Ничего!
За то, съ наступленіемъ зимы, три четверти деревень шли просить подаянія.
Пфальцбургскіе капуцины возставали противъ этого; они кричали, что если всѣ возмутся за ихъ ремесло, они оставятъ страну, а это будетъ величайшею потерею для религіи. Тогда г. судья Шнейдеръ и губернаторъ города, г. Маркизъ де-Таларю, запрещали нищенствовать, сержанты объѣздной команды и даже отряды мѣстныхъ полковъ помогали капуцинамъ. Нищенствующіе рисковали галерами -- но жить было нужно: и они отправлялись цѣлыми толпами отыскивать себѣ пищу.