Ничто такъ не унижаетъ людей, какъ нищета!
Да, нищета и дурной примѣръ. Встрѣчая на всѣхъ дорогахъ капуциновъ, кордельеровъ, босыхъ кармелитовъ,-- шестифутовыхъ молодцевъ, здоровыхъ, какъ быки, и способныхъ поднять на заступъ такое количество земли, что оно заняло бы всю тачку, видя какъ они проходятъ каждый день, съ большими бородами и волосатыми руками -- протягиваютъ руку безъ стыда, и хнычатъ изъ-за двухъ копѣекъ, какъ было бѣднякамъ остеречься отъ того же самаго?
Къ несчастью, когда голоденъ, еще недостаточно просить милостыню; чтобы получить кусокъ хлѣба, надобно, чтобъ у тѣхъ, къ кому обращаются за помощью, былъ у самихъ лишній кусокъ и чтобы они пожелали дать его, а въ то время всѣ говорили:
-- Каждый за себя, а Богъ за всѣхъ!
Почти всегда, къ концу зимы, разносился слухъ, что какая нибудь шайка нападаетъ на проѣзжающихъ, или въ Эльзасѣ, или въ Лотарингіи. Отправлялись войска и дѣло окончивалось висѣлицей.
Представьте себѣ теперь несчастнаго крестьянина, съ женою и шестью дѣтьми -- неимѣющаго ни гроша за душей, ни клочка земли, ни козы, ни курицы, однимъ словомъ, неимѣющаго ничего для жизни, кромѣ личнаго труда. И ни для него, ни для дѣтей его, нѣтъ ни малѣйшей надежды на лучшую судьбу! потому что это было въ порядкѣ вещей потому что одни рождались на свѣтъ затѣмъ, чтобы пользоваться всѣмъ -- другіе, чтобы отдавать весь свой трудъ, всѣ свои способности на пользу другихъ, не оставляя себѣ почти ничего. Представьте себѣ такое положеніе: ѣда впроголодь, зимнія ночи безъ дровъ и одежды, вѣчный страхъ предъ сборщиками, серасантами, лѣсничими, экзекуціонными сыщиками. И несмотря на такое безотрадное положеніе, весною, когда возвращалось солнце послѣ долгой зимы, и освѣщало бѣдную хижину, грязную и дымную, очагъ въ лѣвомъ углу, лѣстницу въ правомъ, убогое гумно, когда теплота, благодѣтельная теплота, расправляла наши окоченѣвшіе члены, когда начиналъ свою пѣсню сверчокъ, а лѣса принимались зеленѣть,-- не смотря на всю горечь нашего положенія, мы, дѣти, радовались жизни, мы были счастливы, растянувшись на землѣ передъ домомъ, держа въ рукахъ свои голыя ноженки -- смѣясь, свистя, смотря на небо и барахтаясь въ пыли.
А когда, бывало мы завидимъ, что отецъ выходитъ изъ лѣса съ большою вязанкою зеленаго дрока или березовыми сучьями за спиною, съ топоромъ подъ мышкою, съ волосами, падавшими ему на лицо, замѣтивъ насъ, кротко улыбается намъ,-- мы всѣ съ радостнымъ крикомъ бросаемся къ нему на встрѣчу. Онъ освобождается на время отъ своей вязанки; обнимаетъ самыхъ маленькихъ; его лицо, крупный носъ, толстыя губы сіяютъ; и онъ въ ту минуту доволенъ, онъ счастливъ!
Какъ онъ былъ добръ! Какъ любилъ насъ! А мать, бѣдная женщина, сѣдая и морщинистая въ сорокъ лѣтъ и, несмотря на то, всегда бодрая, вѣчно въ полѣ, копая чужую землю, по вечерамъ за пряжею чужого льна и конопли, чтобы кормить семейство, платить подати, налоги и всевозможныя повинности. Что за мужество, что за несчастіе -- вѣчно работать, не для себя, а для другихъ, безъ всякой надежды, чтобы положеніе когда нибудь улучшилось!
Это еще не все; надъ бѣдняками тяготѣла еще невзгода, самая худшая для крестьянина: они вынуждены были дѣлать долги.
Я помню, еще ребенкомъ слышалъ, какъ отецъ говорилъ, возвращаясь изъ города, гдѣ ему удалось продать нѣсколько корзинъ, метелъ или вѣниковъ: