-- Да, я ухожу! Я долженъ заплатить долгъ!... Я старшій, платить слѣдуетъ мнѣ, отвѣчалъ Николай, играя красной лентой, навязанной на его старой трехугольной шляпѣ.
Онъ былъ добрый малый. Мать цѣловала его, обвивая его шею обѣими руками и говорила ему, что она знаетъ, какъ онъ любитъ своихъ родителей, знаетъ давно; что онъ будетъ гренадеромъ, и явится въ деревню въ бѣломъ мундирѣ съ синимъ воротникомъ, и перомъ на шляпѣ.
-- Хорошо! хорошо! отвѣчалъ Николай.
Онъ очень хорошо понималъ хитрость матери, но дѣлалъ видъ, что не подозрѣваетъ ничего, да кромѣ того онъ любилъ войну.
Отецъ, сидя у очага, плакалъ, закрывъ лицо руками. Ему хотѣлось видѣть вокругъ себя всѣхъ своихъ дѣтей; но мать, склонясь къ нему на плечо, шептала ему въ то время, какъ братья и сестры сзывали сосѣдей:
-- Послушай, мы получимъ болѣе девяти экю. Въ Николаѣ шесть дюймовъ, за дюймы платится особо; вѣдь это составитъ двѣнадцать луидоровъ. Мы купимъ корову; у насъ будетъ молоко, масло, сыръ; мы можемъ тогда откормить свинью.
Отецъ не отвѣчалъ ничего и пропустилъ цѣлый день.
На другой день, впрочемъ, Николай съ отцемъ вмѣстѣ пошли въ городъ; и не смотря на свое огорченіе, отецъ сказалъ, что Николай замѣнитъ сына булочника Жосса, выслужитъ двѣнадцать лѣтъ, а мы получимъ 12 луидоровъ: по луидору каждый годъ службы!-- что сначала заплатимъ Робену, а потомъ увидимъ.
Онъ хотѣлъ оставить луидоръ или два Николаю; но мать кричала, что ему ничего не нужно, что онъ каждый день будетъ сытъ, хорошо одѣтъ, и даже будетъ носить чулки, какъ всѣ военные; а если дать ему денегъ, онъ промотаетъ ихъ въ трактирѣ и попадется подъ наказаніе.
-- Хорошо!... хорошо!... Мнѣ все равно, говорилъ Николай смѣясь.