-- Что же дѣлать, отвѣчалъ Жанъ-Крмса, это ни его вина, ни моя; мы слишкомъ много выпили. Вербовщики требовали, чтобъ онъ подписалъ, я подмигивалъ ему, чтобы онъ не дѣлалъ этого; но въ головѣ у него былъ туманъ, онъ ничего не понималъ. Наконецъ, нужно же мнѣ было выйти на минуту, а когда я возвратился, Жеромъ, смѣясь, клалъ уже бумагу въ карманъ. Я вызвалъ Николая въ кухню и говорю ему: Ты подписалъ?-- Да.-- Да вѣдь ты не получишь двѣнадцати луидоровъ, ты получишь всего сто франковъ; тебя надули!
Онъ тотчасъ же выбѣжалъ, какъ бѣшеный, и сказалъ солдатамъ, что слѣдуетъ разорвать бумагу. Жеромъ расхохотался ему прямо въ глаза. Что же вамъ еще сказать? Вашъ Николай все перевернулъ вверхъ дномъ, схватилъ за шиворотъ Жерома и стараго солдата. Въ домѣ все тряслось и падало на полъ. Старуха закричала караулъ. Я стоялъ за столомъ, у самой стѣны, и не могъ ничего сдѣлать; не могъ даже убѣжать. Жеромъ выхватилъ саблю; Николай схватилъ тогда кружку и ударилъ его по головѣ такъ сильно, что кружка разбилась въ дребезги, а этотъ негодяй растянулся во всю свою длину возлѣ опрокинутаго тагана, бутылокъ и рюмокъ. Въ эту самую минуту явился патруль, и я едва успѣлъ убѣжать задами, по улицѣ Синагоги. Повернувъ за уголъ, я увидѣлъ вашего Николая, окруженнаго солдатами. Таможенная улица была полна народу; невозможно было подойти къ нему. Говорили, что Жеромъ избитъ чуть не до полу-смерти! Но онъ не долженъ былъ вынимать шпагу; не могъ же Николай позволить убить себя. Во всемъ виноватъ Жеромъ; я готовъ поклясться, если нужно, что онъ виноватъ.
Во время разсказа Жана-Крысы, на всѣхъ насъ нашелъ совершенный столбнякъ; мы ничего не говорили; не могли ничего сказать; только мать поднимала руки къ небу, и вдругъ всѣ залились слезами. Это самое грустное изъ моихъ воспоминаній; мало того, что мы были раззорены, Николай, въ добавокъ, попалъ въ тюрьму.
Если бы городскія ворота не были заперты, отецъ тотчасъ бы отправился; но нужно было ждать до утра, не смотря на наше отчаяніе.
Сосѣди проснулись одинъ за другимъ отъ нашихъ криковъ; каждому пришедшему Жанъ-Крыса повторялъ одно и тоже; и мы всѣ сидѣли на старомъ сундукѣ и плакали. Ахъ! Богатые и не знаютъ, что такое несчастіе! всѣ бѣды рушатся на бѣдняковъ, все противъ нихъ.
Мать, въ первую минуту принялась укорять Николая; но подъ конецъ ей стало жаль его и она расплакалась.
На разсвѣтѣ, отецъ взялъ свою палку и хотѣлъ отправиться одинъ; но я посовѣтовалъ ему подождать, пока встанетъ мэтръ Жанъ, разсказать ему все и, можетъ быть, онъ пойдетъ съ нами уладить дѣло. И такъ, мы стали ждать, и около пяти часовъ, когда развели огонь въ кузницѣ, отправились въ трактиръ.
Жанъ всталъ, и былъ уже въ большой залѣ. Онъ очень удивился, увидѣвъ насъ, и сначала разсердился, когда я разсказалъ ему о нашемъ несчастіи, прося его помочь.
-- Что же вы хотите сдѣлать? спросилъ онъ.-- Вашъ Николай кутила, а мой бездѣльникъ, двоюродный братъ, и того хуже! Что тутъ можно уладить? Дѣло должно идти своимъ чередомъ къ судьѣ. Во всякомъ случаѣ, самое лучшее, если вашего негодяя отправятъ въ полкъ, такъ какъ онъ, дуракъ, позволилъ завербовать себя.
Крестный былъ правъ. Но видя, что отецъ заливается горькими слезами, онъ одѣлъ свое праздничное платье и взялъ палку, говоря: