Но Калоннъ все же не могъ обмануть насъ. Крестный такъ волновался, раскрывая газеты, что долго не могъ начать чтеніе.
-- Со мною непремѣнно сдѣлается ударъ изъ-за этого плута, говорилъ онъ:-- вѣчно лжетъ! Онъ швыряетъ наши деньги за окно, занимаетъ на право и на лѣво, а когда придется расплачиваться, навѣрное убѣжитъ въ Англію и оставятъ насъ выпутываться самихъ. Непремѣнно такъ будетъ!
Одно дворянство не хотѣло видѣть ничего дальше своего носа, но духовенство не было такъ просто, оно начало понимать, что выходки Калонна кончатся дурно. Каждый разъ, когда Шовель возвращался изъ своихъ странствованій, лицо его сіяло, глаза блестѣли, онъ улыбался и говорилъ, усаживаясь у печки съ Маргаритой:
-- Мэтръ Жанъ, все идетъ лучше и лучше; наши бѣдные приходскіе священники не хотятъ ничего читать, кромѣ Савойскаго викарія Жанъ-Жака, каноники и разные духовные читаютъ Вольтера; они начинаютъ толковать о любви къ ближнему и огорчаются нищетою народа; они собираютъ деньги въ пользу бѣдныхъ. Во всемъ Альзасѣ и Лотарингіи, только и слышно, что о дѣлахъ благотворительности: въ такомъ-то монастырѣ настоятель осушаетъ пруды, чтобы дать работу крестьянамъ; въ другомъ, на годъ слагается малая десятина; въ третьемъ раздается пища. Лучше поздно, чѣмъ никогда. Всѣ хорошія идеи вдругъ приходятъ къ нимъ. Эти люди хитры, очень хитры, они видятъ, что корабль ихъ идетъ потихоньку ко дну, а хотятъ найти друзей, которые выручили бы ихъ изъ бѣды.
Мы почти не осмѣливались вѣрить всѣмъ этимъ пріятнымъ вѣстямъ; но въ продолженіе 1783, 1784 и 1783 годовъ. Шовель становился все веселѣе; онъ былъ, точно птица, подымающаяся очень высоко и, благодаря своему зрѣнію, видящая далеко и ясно, несмотря на окружающій туманъ.
Маленькая Маргарита становилась также очень мила; она часто смѣялась, проходя мимо кузницы съ котомкою книгъ за плечами, и, заглядывая за дверь, кричала намъ своимъ звонкимъ и веселымъ голоскомъ:
-- Здравствуйте, мэтръ Жанъ! здравствуйте, г. Валентинъ, здравствуй, Мишель!
И я выходилъ каждый разъ, радуясь случаю посмѣяться съ нею. Она была очень смугла, вся покрыта загаромъ; подолъ ея синей холщевой юбочки и маленькіе башмаки съ толстыми ремнями были всѣ въ грязи; но у нея были такіе живые глазки, такіе хорошенькіе зубки, такіе прекрасные черные волоса, такой живой и смѣлый видъ, что самъ не зная почему, я всегда радовался увидѣвъ ее, и глядя, какъ она уходила по на правленію къ своему дому, думалъ:
-- Если бы я могъ вести ея корзинку и продавать вмѣстѣ съ ними книги, я былъ бы очень доволенъ.
Но я не шелъ далѣе, и когда Жанъ кричалъ мнѣ: