Мы дожили такимъ образомъ до 1785 г., времени великаго скандала во Франціи, когда несчастный кардиналъ де-Роганъ, о которомъ отзывался съ такимъ презрѣніемъ отецъ Кристофъ, вздумалъ обольстить молодую королеву Марію Антуанету жемчужнымъ ожерельемъ. Начались толки, но скоро стало ясно, что кардиналъ потерялъ разсудокъ, и дался въ обманъ ловкой интриганткѣ, которой удалось убѣжать съ жемчугомъ, но ее поймали, и палачъ заклеймилъ ее.
Кардинала не клеймили, потому что онъ былъ княземъ. Ему позволили удалиться въ Страсбургъ.
Я припоминаю, что хозяинъ говорилъ, что если бы патеръ Бенедиктъ или какой нибудь капуцинъ вздумалъ соблазнить его жену, онъ разбилъ бы ему голову своимъ кузнечнымъ молотомъ. Я сдѣлалъ бы тоже; но король былъ слишкомъ добръ и для королевы было не малымъ позоромъ, что кардиналъ осмѣлился питать надежду соблазнить со подарками. Вся страна говорила объ этомъ. Терялось уваженіе къ дворянамъ, князьямъ и епископамъ; честные люди презирали ихъ болѣе и болѣе.
Дефицитъ былъ также у всѣхъ въ памяти; его нельзя было уплатить ложью до-Калонна и придворными скандалами. Все это тянулось до конца 1786 г. Наканунѣ новаго года Шовель явился съ Маргаритой, они возвращались изъ Лотарингіи, и сказали намъ между прочимъ, что король созываетъ нотаблей въ Версаль, чтобы выслушать отчетъ Калонна и постараться заплатить долгъ.
-- Мы спасены! закричалъ въ восторгѣ крестный,-- нашъ добрый король сжалился надъ народомъ. Онъ хочетъ равенства налоговъ!
-- Если нашъ добрый король сзываетъ нотаблей, отвѣчалъ Шовель,-- то дѣлаетъ это потому только, что иначе сдѣлать не можетъ; долгъ теперь простирается до шестисотъ тридцати милліоновъ! Какъ можете вы быть настолько просты, чтобы думать, будто наши господа чиновники и духовенство заплатятъ его изъ своихъ кармановъ!... Нѣтъ, они постараются навязать его на нашу шею. И правительство, послѣ всѣхъ извѣстныхъ вамъ безумствъ и скандаловъ, не имѣетъ даже смѣлости взять на себя отвѣтственность за свои дѣйствія; оно сзываетъ нотаблей, чтобы все подписать и засвидѣтельствовать. Но насъ, несчастныхъ, которые постоянно платятъ и ничѣмъ не пользуются, насъ не созываютъ, нашего мнѣнія не спрашиваютъ!...
Шовель пришелъ въ бѣшенство, говоря это. Я въ первый разъ видѣлъ его разсерженнымъ. Онъ подымалъ руки, и ноги его дрожали. Маргарита, вся мокрая отъ снѣга, съ прилипшими къ щекамъ волосами, стояла возлѣ него, какъ бы намѣреваясь поддержать его. Жанъ хотѣлъ отвѣчать, но они его не слушали. Тетушка Катерина встала съ негодованіемъ изъ-за прялки, кричала, что нашъ добрый король дѣлаетъ все, что можетъ, и что она не позволитъ въ своей гостинницѣ непочтительно отзываться о королевѣ.
-- Вы правы, тетушка Катерина, говорилъ Валентинъ,-- должно уважать ихъ! Прекрасно!.. вы тысячу разъ правы.
Шовель и Маргарита вышли, чтобы болѣе не возвращаться къ намъ. Они отворачивались, проходя мимо кузницы, что насъ очень огорчало.
-- Вотъ!.. Кто тебя просилъ вмѣшиваться въ мои дѣла? говорилъ хозяинъ Валентину.-- Ты причиной, что мой лучшій другъ не хочетъ меня знать,-- человѣкъ, котораго я уважаю и въ мизинцѣ котораго больше ума, чѣмъ во всемъ твоемъ огромномъ тѣлѣ. Все бы уладилось; я бы понялъ подъ конецъ, что онъ правъ.