А мы вернулись опять въ кузницу; призадумались мы послѣ всего этого. Проработали мы до семи часовъ, а тутъ Николь позвала насъ къ ужину.
Сходка была назначена на слѣдующее воскресенье. Шовель и дочь его ушли недѣли съ двѣ тому назадъ; никогда имъ не удавалось продать столько книжекъ; однако дядя Жанъ надѣялся застать ихъ на общей сходкѣ въ мэріи.
Ну, а въ этотъ вечеръ новаго ничего не было; и безъ того за день много воды утекло!
XI.
Въ слѣдующее воскресенье мы шли съ отцемъ по старымъ Баракамъ часовъ такъ около шести или семи утра, и зардѣвшееся солнце выходило изъ-за лѣса Бонъ-Фонтана. Это былъ первый ясный день того года; соломенныя кровли, и небольшія темныя кирпичныя трубы, изъ которыхъ разносился дымъ, походили на золотыя; небольшія лужи блестѣли безконечно вдоль дороги; по небу разстилались бѣлыя облака; и вдали слышались кларнетисты, выходившіе изъ деревень, барабаны, бившіе сборъ въ городѣ, и первая благовѣсть къ обѣднѣ Святому Духу, передъ выборами.
Рядомъ со мною шелъ мой старикъ отецъ, загорѣлый, хилый, съ сѣдой бородой и открытой шеей; на немъ былъ армякъ изъ толстаго небѣленаго холста, подвязанный на таліи, панталоны тоже изъ холста, завязанные тесемками внизу ногъ, и башмаки рыжеватой кожи, зашнурованные въ родѣ ботинокъ. На головѣ у него была старая шапка изъ шерстяныхъ клочьевъ, какую носили всѣ крестьяне нашего времени и какая попала, съ тѣхъ поръ, на республиканское знамя; онъ задумчиво поводилъ глазами то вправо, то влѣво, точно будто бы за нами могъ кто нибудь слѣдить. Да, это былъ самый естественный жестъ,-- страданія зарождаютъ опасенія ко всему. Бѣднякъ безпрестанно говорилъ мнѣ:
-- Будь осторожнѣе, Мишель! Намъ не надо говорить!... Будемъ молчать!.... Это дурно кончится!....
Во мнѣ же не было такого недовѣрія; привычка слушать разговоры Жана и Шовеля о дѣлахъ нашей страны, и читать самому о томъ, что дѣлалось въ Реннѣ, Марселахъ, Парижѣ придавала мнѣ болѣе храбрости. И кромѣ того мнѣ было восемнадцать лѣтъ, и работа на кузницѣ разширила мои плечи; большой двѣнадцати-фунтовый молотъ не былъ тяжелъ для моихъ мозолистыхъ рукъ; хотя на бородѣ у меня едва пробивался пушокъ, но это не мѣшало мнѣ прямо глядѣть въ лицо всякому: и солдату, и барину, и мужику. Я любилъ тоже принарядиться; и по воскресеньямъ носилъ панталоны голубого сукна, высокіе сапоги, плисовый камзолъ, какіе были въ модѣ у кузнецовъ, и такъ какъ надо уже во всемъ признаться, то я съ удовольствіемъ поглядывалъ на хорошенькихъ дѣвушекъ, и онѣ мнѣ нравилось; тутъ вѣдь нѣтъ ничего непозволительнаго! Такъ вотъ какъ у насъ жилось.
Вся деревня была уже на ногахъ. Проходя мимо харчевни, мы увидали въ открытыя окна Жана и Валентина на дорожку распивавшихъ вмѣстѣ бутылку вина, и закусывавшихъ хлѣбомъ. Оба они были въ парадной одеждѣ; мэтръ Жанъ въ хозяйскомъ платьѣ, съ широкими полами, въ красномъ жилетѣ, въ штанахъ, застегнутыхъ на толстыхъ икрахъ, съ серебряными пряжками на круглыхъ башмакахъ; Валентинъ въ сѣрой холщевой блузѣ, съ воротничкомъ и грудью, вышитыми фестонами красными шнурочками, съ большой серебряной застежкой въ видѣ сердечка, въ крестьянской шапкѣ, надѣтой на бекрень. Увидавъ насъ, они закричали:
-- Э! вотъ они!... вотъ они!....