— Ступай вон отсюда! Ты не мой ребенок, а чей-то чужой.
Но крошка Мауи храбро ответил:
— Хорошо, я ухожу, раз ты этого хочешь. Может быть, я, в самом деле, из другой семьи. Но я всегда думал, что я твой сын. Я знаю, что ты родила меня на берегу моря и, завернув в свои срезанные волосы, бросила меня в кипучую пену прибоя. Морская трава вскормила и вспоила меня, а бурные волны, окутав меня водорослями, баюкали и качали меня. Но скоро мчавшиеся над морем ветры пригнали меня назад к земле. Мягкая морская крапива покрыла меня и стерегла на песчаном берегу. Несметными роями опускались на меня мухи, жужжали вокруг и клали на меня свои яйца, чтобы червяки пожрали меня. Стаями собирались вокруг меня птицы и чуть не заклевали меня до смерти. Но тут появился мой великий предок — Тама-нуи-ките-ранги. Заметив мух и птиц, вившихся над мягкой крапивой, старик, насколько ему позволяли, его дряхлые ноги, поспешил туда, где я лежал, и увидел человеческое существо. Он поднял меня, отнес в свой дом и подвесил под крышей, чтобы теплый дым и жар огня меня отогрели. И, вот, благодаря его доброте, я спасся. Скоро я подрос. А когда до меня дошел слух о танцах в большом доме для собраний, меня потянуло сюда. Еще в ту пору, когда я был в твоем чреве, мать, я слышал имена раньше рожденных тобою детей; я слышал, как ты называла их теми же именами, как и сегодня вечером. Хотите, братья, я назову вас по именам? Ты — Мауитага, ты — Мауирото, ты — Мауираэ, ты — Мауиваго, а я крошка Мауи и сижу здесь перед вами.
Когда его мать Таранга услышала этот рассказ, она воскликнула:
— О, мое милое, славное дитя! Ты, действительно, мой последний сын, солнце моей старости! Отныне я буду звать тебя «Мауи-тики-тики-а-Таранга», то-есть Мауи, принявший образ человека в священных волосах Таранги.
И с тех пор это имя осталось за Мауи.
После танцев, когда все вернулись домой, Таранга подозвала Мауи и сказала:
— Дитя мое, ты будешь спать возле твоей матери, которая родила тебя.
Тут у старших братьев проснулась ревность, и они заворчали:
— Нечего сказать! Нас, настоящих детей, мать никогда не зовет спать к себе, а тебя, неизвестно где родившегося, кладет возле себя! Когда мы были маленькими, она нас кормила, поила, постилала нам мягкие цыновки, — отчего же она не берет нас спать к себе? Когда мы были маленькими, она нас очень любила, но с тех пор, как мы подросли, она никогда нас не приласкает, не скажет приветливого слова. А тут какой-то маленький бездельник, не знающий даже, кто его вскормил — водоросль или морская крапива, — какой-то, может быть, даже чужой ребенок, получает вдруг право спать у нашей матери. Кто бы мог подумать, что незрелый плод, брошенный в море, снова вернется на землю в образе человеческого существа, да еще будет при этом выдавать себя за нашего родственника!