Митя, собрав в руки вожжи, погнал своих лошадок в галоп, а старая англичанка с гувернером поплелись за наездником. Княгиня и Катерина Дмитриевна, смеясь, глядели им вслед.
-- Какие они все у вас хорошенькие, -- сказала княгиня, -- и как мило говорят по-английски: я слышала, как девочки говорили с гувернанткой; у них прекрасный выговор.
-- Дети мои не будут богаты, -- отвечала Катерина Дмитриевна, -- мы с мужем, не надеясь оставить им большое состояние, старались дать им, по крайней мере, образование, которое необходимо в наше время.
-- Это точно очень важно. Хорошее воспитание, хорошее образование -- главное дело, -- отвечала княгиня, стараясь вглядеться в показавшуюся вдали компанию.
Оленька с братом и Неверским, позванные детьми, все трое спешили к скамейке, где сидели дамы. Княгиня встала и прошла несколько шагов навстречу им. Катерина Дмитриевна представила ей своих старших, но, или позабыла о Неверском, или не сочла нужным назвать его, так что гостья не обратила на него никакого внимания, и только слегка наклонила голову в его сторону. Это смешало молодого человека, он почувствовал себя не на своем месте, ему сделалось неловко. Никто этого не заметил, кроме Оленьки. Ее это невнимание к нему оскорбило больше, чем может быть его самого; она не знала, как поправить дело, самой ей представлять его было неловко. Ей хотелось подойти к нему, заговорить с ним, вмешать его в разговор; но она не знала, как это сделать, с чего начать, как перебить княгиню, которая завела с ней разговор по-английски. Неверский не понимал этого языка, и стоял поодаль, точно был лишним в обществе; он понял это и ушел, никем, кроме Оленьки, не замеченный. Гордая княгиня и не подозревала, что обидела бедного человека своим невниманием и задела за живое сердце хорошенькой девушки, с которой так ласково разговаривала.
Саше тоже было как-то неловко, он не любил принуждения, а присутствие княгини почему-то внушало ему какую-то несвойственную ему робость, что между прочим понравилось ей, как признак уважения с его стороны. Ему было скучно, но он не решался удалиться, как ему этого не хотелось. Наконец Катерина Дмитриевна предложила идти всем в дом. На балконе приготовляли чай; княгиня просила, чтобы ей дали место за общим столом с детьми: новая досада для Оленьки, которая надеялась за чаем поправить дело с Неверским. Он пришел; он уж успел оправиться от смущения, и был опять такой же, как всегда, только может быть немного серьезнее и холоднее обыкновенного. После чая княгиня вскоре стала прощаться.
-- Мне у вас так приятно, -- сказала она Катерине Дмитриевне, которая благодарила ее: -- что я еще бы рада посидеть с вами, но солнце уже садится, а мне ехать далеко; если я опоздаю, сын будет беспокоиться обо мне.
-- Я приеду благодарить вас в Воздвиженское, -- сказала ей хозяйка.
-- Надеюсь, что и вы будете у меня? -- сказала княгиня Оленьке. -- У меня довольно полная библиотека английских книг, я охотно ссужу вам некоторые, возьмите их и держите хоть целое лето. А вот бы вы хорошо сделали, Катерина Дмитриевна, если б приехали когда-нибудь в воскресенье ко мне: обедать. Я теперь буду принимать по воскресеньям. Только у меня до вас просьба: приезжайте со всеми детьми. J engage tonte la sociИtИ Ю me faire plaisir, -- продолжала она, обращаясь в ту сторону, где сидели иностранцы и Неверский. Они поклонились молча.
-- И пристяжную привезите, -- продолжала княгиня, гладя по головке кудрявую Верочку.