-- Стало быть и князь знает об этом? -- очень тихо спросила Оленька и закашлялась, чтоб скрыть свое волнение. А сердце, сердце так и билось в груди все шибче и больней от каждого слова Кити!
-- Я думаю, как не знать! Конечно, это княгинино дело. Такие свадьбы ладят всегда родные. Что за дело, если он не любит и почти не знает невесты, лишь были бы связи, да было бы все прилично. У княгини свой расчет, может быть какое-нибудь место в виду для сына, что-нибудь такое. Сладит из приличия она, а он из приличия женится. Может быть, он теперь и против этого брака, да княгиня его перехитрит и, рано или поздно, поставит на своем. Я тебя нарочно предупредила, чтоб ты знала, какие намерения у его матери, и чтоб ты не надеялась напрасно. На него нельзя положиться, у него нет характера, ему ли сладить с матерью? Он сам не знает чего хочет, зачем что делает. Ну вот теперь, к чему он вдруг ускакал?
Кити говорила все это хладнокровно, скрывая свое намерение уколоть Оленьку, но замечая между тем, как каждое ее слово, врываясь прямо ей в сердце, разбивало в нем лучшие его надежды.
Бедное девичье любящее сердце, как оно билось, как болело! Сколько слез в нем накопилось, сколько горьких слез выплакала она в эту ночь, пряча голову в подушку и стараясь задушить сдержанные рыдания, чтоб мать не услыхала их. Но мать слышала.
Глава XIII.
Мать и дочь.
С грустью на сердце человек скоро переменяется. В несколько дней Оленька стала совсем другая. Она не переменила своего образа жизни, она все тоже делала, что и прежде, но как будто не думая о том, что делала, и занятая другим. У нее была, должно быть, от природы способность страдать молча. Она похудела и переменилась в лице, так что Катерина Дмитриевна, которая с большей чем когда-либо нежностью замечала за ней, стала серьезно беспокоиться. И бедная женщина, поздно догадавшись, как глубоко любовь запала в сердце ее дочери, упрекала себя в том, что допустила это чувство, что не помешала ему вовремя.
Между тем наступили светлые праздники с необходимыми визитами и выездами. Необходимость еще большого принуждения в кругу посторонних, необходимость выслушивать постоянно светские разговоры и разного рода суждения общества об отъезде князя Горбатова, самой говорить о нем, притворяться равнодушной, все это было Оленьке так тяжело, так трудно и так еще непривычно, что едва-едва доставало у нее сил бороться с собой. В этих случаях высказывалась сила ее характера; много тоже помогала ей и привычка к принуждению и скрытности, которая приобретается в свете.
Тайну Оленьки угадывали многие, как она ни скрывала ее, тайну Оленьки теперь наверное знала ее мать, а она еще не сказала ей ни слова.
Как-то ночью, когда она плакала про себя, лежа без сна в постели и думая, что мать ее спит спокойно, что-то зашевелилось в другом концк комнаты, и кто-то подошел к ее кровати.